Чтение онлайн

«…сегодня на “Эхе”. Напоминаем, что в студии у нас доктор медицинских наук, директор ВНЦХ, Валерий Иванович Широков, и мы говорим о невеселых реалиях современной отечественной медицины. Валерий Иванович, вы знаете, как в Первой Градской больнице был искалечен известный артист. Человеку необоснованно вырезали почку…

— Вырезают по дереву, а почку удаляют. Такая операция называется “нефрэктомия”.

— Так или иначе, человека искалечили. Совершенно ненужную операцию сделал вроде бы опытный врач, заведующий

отделением…

— Прошу вас, остановитесь. Не надо тиражировать сплетни, да еще в эфире такой почтенной радиостанции. Ситуация, о которой вы говорите, мне известна, и с тем врачом я знаком лично. Это прекрасный хирург и крайне добросовестный человек.

— Тогда прошу вас прокомментировать эту ситуацию. Кстати, вы уверены, что вами не руководит корпоративная солидарность?

— Здравый смысл мною руководит. Больной поступил в стационар в экстренном порядке, у него была блокирована левая почка. Завотделением сделал операцию, которая называется «нефролитотомия», удалил из почечной лоханки три камня, столкнулся при этом со значительными техническими трудностями. Через сутки началось кровотечение из почки в мочевой пузырь, развилось осложнение, которое называется «тампонада». Заведующий пошел на повторную операцию и принял единственно правильное решение: удалил кровоточащую почку. А дальше началась фантасмагория. Жена больного написала бредовое заявление в прокуратуру. Подключился также тесть больного, персона из высоких начальственных сфер…

— На минуточку, вице-премьер.

— Ах, вот даже как…

— То есть, по вашему мнению, ни о какой преступной халатности речь не шла?

— О чем вы? Доктор поступил абсолютно верно. После проведенных нефролитотомии и нефростомии развились кровотечение и тампонада мочевого пузыря. Гемостатическая терапия эффекта не имела. При ревизии оперированной почки было установлено, что остановить кровотечение не представляется возможным. Почку удалили, больной остался жив. Все. Больше не о чем говорить.

— Тогда почему человека вышвырнули из профессии?

— Руководство Первой Градской повело себя постыдно. Угодливо и панически. После того как жена больного написала глупейшее заявление в прокуратуру, подключился вельможный тесть. Объективного рассмотрения клинической ситуации не было, приняли во внимание только экспертное мнение.

— И чье же?

— Собственно, это было не экспертное заключение, а форменный донос. Один из докторов фактически оболгал своего заведующего. В докладной на имя главврача он утверждал, что надобности в нефрэктомии не было. Подлое и безграмотное утверждение. Кстати, после того как заведующего уволили по статье, этот доктор был назначен на его место. От последнего обстоятельства смердит за версту.

— Этакое больничное византийство…

— Мерзость это, а не византийство. Опытнейший доктор, хирург высшей категории, достойный человек был уволен в угоду вздорной даме и ее начальственному батюшке. А прокуратура Октябрьского района Москвы тоже взяла под козырек: заведено дело, доктору грозит уголовная статья. Человеку ломают судьбу. Гнусность… И это, увы, не частный случай. Это системное нравственное нездоровье,

поразившее здравоохранение и всю нашу жизнь…»

Гаривас вставил в магнитолу кассету, заиграла «Yesterday».

— Козлы, — буркнул Никон. — Мерзавцы. И Миша, и «главный».

— Чего ты яришься-то, елки-палки? — сказал Худой. — Не было этого. Никто тебя не увольнял.

— Ну ладно, — сказал Бравик. — Подытожим.

— Валяй. — Гена обернулся к Никону. — Он к Васе Кутузову вчера ездил.

— Ну? — Никон поднял голову. — Да, это правильно. Через призму, так сказать, психиатрической диагностики…

— Что за Кутузов? — спросил Никона Худой.

— Однокурсник, — сказал Бравик. — Чертовски грамотный психиатр.

— Психиатрия, конечно, дисциплина мутная, эмпирическая, — сказал Никон. — Но Вася был хорош. Если б он так не квасил, то давно бы докторскую защитил.

— Он в завязке, — сказал Гена. — Уже три года.

— И слава богу, — сказал Никон. — Ну и что он про все это думает?

— Он считает, что после случая на Караташе у Вовки развилось посттравматическое диссоциативное расстройство, — сказал Бравик. — Отсюда — спиртное с транквилизаторами, антероградная амнезия и немотивированная агрессия. Вася считает, что файлы в Вовкином компе есть следствие синдрома перенесения негативного исхода.

— Подзабыл я эту хиромантию, — сказал Никон. — Какого, говоришь, синдрома?

— Синдром перенесения негативного исхода. У людей сложной психологической организации диссоциативное посттравматическое расстройство иногда приобретает причудливую форму. Перенесенный стресс изливается в патологическое творчество. Такие люди изобретают самые трагические варианты судеб своих близких.

— М-м-да… — Гена потер подбородок. — Тривиальное объяснение. Скучное.

— А тебе надо мистики, да? — сказал Бравик. — Литературщины всякой?

— Да черт его знает, чего мне надо… — Гена посмотрел на свои ладони в расчесах. — У меня, блин, экзема уже который день.

Тут зазвонил его телефон.

— Слушаю, — сказал Гена.

— Гена, здравствуй, — сказал Соловьев. — Я тут вспомнил кое-что. Ты спрашивал, не выполнял ли кто-нибудь из наших для Володи работу по редактированию джипеговских файлов.

— Минуту, — сказал Гена и включил спикерфон.

— У нас есть такой Слава Бордунов. Изумительно работает с «тридэмаксом». Я вспомнил: пару раз они с Володей мастерили какие-то картинки. Сидели долго, Володя в половине двенадцатого заказал пиццу — Рита чек увидела, сказала: сплошной холестерин, шеф себя не жалеет…

— Спасибо, Владик, — сказал Гена устало. — Большое тебе спасибо.

Он положил телефон в карман.

— Вот и всё, — сказал Худой. — Как будто пазл сложили. — Он выключил лэптоп. — Петя, племянник, любит пазлы складывать, я их штук двести за последний год с ним сложил.

Бравик встал у стеллажа и взял с полки номер «Rolling Stone». На обложке стояли в ряд битлы, Эпстайн, еще кто-то. Номер был за апрель семьдесят четвертого, потрепанный, в тысяче рук побывавший.

— Лободе будем звонить? — спросил Никон.