1945
Шрифт:
Здесь обедали, отдыхали, работали. На столах в беспорядке лежали чашки, упаковки от галет, тарелки с остатками еды, исписанные листки бумаг. Здесь спали, положив руки и голову на столы, а кто-то даже похрапывал, разместившись сразу на двух стульях.
В конце зала они поднялись, следуя друг за другом, по узкой винтовой лестнице и попали на новый ярус. Пол пересекали толстые кабели, через которые приходилось переступать, у стен, налезая друг на друга, теснились громоздкие аппараты с циферблатами и кнопками.
Мешая операторам, задевая тех и толкаясь, они
— Лейтенант, — позвала Сигрун, — нам – туда.
Бочкарев оглянулся на молчавших эсесовцев, собиравшихся проследовать дальше, нашел Шталмана.
— Да, лейтенант Кёллер, — сказал Шталман, без своей обычной улыбочки, серьезно и просто. — Да. Забудьте обо всем, что вы хотели сделать и не сделали. Просто почувствуйте мир, который покоряется вашей воле, воле человека. Поверьте, это стоит всех остального.
Штандартенфюрер повернулся и зашагал, увлекая оставшихся за собой.
Бочкарев посмотрел на Сигрун, стоящую рядом с ним. Она по-прежнему отводила взгляд, но теперь в этом чувствовалась не гордыня бесконечно родовитой немки арийской крови, а смущение и неловкость обыкновенной девушки. Красивой девушки, которая даже чуточку стыдится своей красоты.
— Вот эта дверь, — сказала, попросила она и Бочкарев, приложив усилие, оттянул массивную сталь на себя.
У него мелькнула мысль, что их оставляют вдвоем, но секундой позже по коридору загромыхали сапоги и показался кто-то торопливый, с автоматом за плечами. Коридор, значит, будет охраняться.
Им предназначалась каморка с двумя креслами, похожими на автомобильными, с подлокотниками и упорами для головы. Тусклый свет от небольших плафонов освещал прямоугольные металлические листы и массивные решетки с мелкими ячейками – на потолке, стенах и на полу.
Их ждали – мужчина, подтянутый и бодрый, возможно, под действием стимулятора, поздоровался, затем пригласил садиться.
— Прошу даму вот сюда, а вам, лейтенант, вот это кресло. Сейчас я подключу микрофон, радио уже работает.
— Который час? — спросил Бочкарев.
— Три сорок по Берлинскому времени. Обратите внимание, господа, здесь находятся транспаранты. На каждом надпись, они будут информировать вас о готовности и…
— Я знаю, — сказала Сигрун. — В объяснениях нет необходимости. Вы можете уйти, если все готово.
— Я буду в соседнем помещении. На подлокотниках кнопки вызова. Хайль! — послушно ответил мужчина и вышел.
Что-то звенело тихонько, как комар, в том месте, где находились лампы освещения, шипело помехами радио, и кто-то в нем, обстоятельный и тщательный, надиктовывал непонятное: «Отсек двадцать два – восемьдесят четыре, отсек двадцать три – тридцать девять, отсек двадцать четыре…». А еще гулко топали в коридоре и совсем неразборчиво бубнили за стеной.
Они сидели неподалеку друг от друга, смотрели на одну и ту же металлическую стену, на решетки, за которыми скрывались узкие прямоугольные лазы или трубопроводы, и молчали.
Громадный корабль тихонько подрагивал, наполнялся скрежетом и дрожью, затем успокаивался,
— Как вас зовут? — спросила Сигрун.
— Берхард. Скажите, Сигрун, о чем вы сейчас думаете?
— О вас.
Разумеется, о чем же она еще может думать. Только о враге, сидящем рядом и только и ждущем, как бы разрушить ее будущее. С особым удовольствием и цинизмом.
— Я думаю о странных совпадениях, которые называются судьбой. О мелочах, которые управляют нашей жизнью. Не так, как мы хотим, а по иному, высшему плану. С одной стороны, это неприятно, когда твои поступки и действия не принадлежат тебе, когда они исподволь рассчитаны, измерены…
— И смазаны…
— Как? — переспросила она.
— Смазаны. Как шестеренки. Их собрали, проверили, удостоверились, что все работает, а затем густо обваляли в смазке, завернули в вощеную бумагу и отложили на твою персональную полочку. В нужный час все соединится, заработает, а ты будешь только удивляться – как ловко, как удивительно ладно сцепились события.
— Как здорово, что вы это понимаете, — Кажется, в ее взгляде появилось что-то дружеское. — Удивительно! Обычно, приходится объяснять, и все равно они пожимают плечами. Толстокожие!
На стене напротив них осветилась желтым надпись «Внимание! Приготовиться!»
— Да, это именно то, что я имела ввиду. А с другой, представьте, что вы сами способны всем управлять. Все рассчитывать и соединять. Но разве могли бы мы тогда все сцепить так, чтобы соединилось множество событий: мое возвращение из Новой Швабии, затем предложение поработать с «Колоколом», и, наконец, место оператора. А теперь еще и встреча с близким тебе по образу мыслей.
— Мне что-то нужно делать? — спросил Бочкарев.
— Нет, просто сидите в кресле. Эта комната связана волноводами с «Колоколом» и он учитывает ваше присутствие.
— А я добавлю от себя: неожиданное новое задание, поездка на «Герхард», потом встреча со Шталманом и, наконец, «Андромеда». Еще несколько дней назад я и помыслить не мог о чем-то подобном.
— И в результате мы вдвоем находимся в одном месте. Непонятно и ошеломляюще. Наверное, Высшие Неизвестные правы. Не нужно стремиться все постигнуть и понять, должна оставаться непредсказуемость… маленькая тайна…
Бочкарев, неожиданно для себя, протянул руку и коснулся руки Сигрун. Просто потому, что и ему хотелось того же – непредсказуемости, маленькой тайны, запасной дверцы, которая всегда должна быть. В любых ситуациях. А может, он просто врал себе, смущаясь от мысли, что эта девушка вызывает в нем что-то особенное, далекое от колоколов, войны и штандартенфюреров. То, что должна вызывать любая девушка, с длинной косой или вовсе без нее.
Ему показалось, что Сигрун взяла его ладонь в свою, но в эту секунду свет ламп стал тусклее, зажегся еще один транспарант «Внимание! Колокол включен!», после чего весь мир замер и потек, как течет и растворяется картина за оконным стеклом, смазанная плотным весенним дождем…