1945
Шрифт:
— Берхард? — радостно выдохнула она. — Берхард!
Девушка обняла его, положила голову на грудь.
— Ты видишь, это – русские! Мы в Советской России!
— Да, — медленно сказал он, продлевая мгновения близости, запоминая прикосновения ее рук, щек, ее длинной косы. — Это город Ленинград, и в нем я родился.
— Ты? — удивилась она. — Здесь?
Рядом милиционер в белоснежной форме, умильно разглядывая их, заметил:
— Вот только сейчас понимаю, что нужно учить иностранный язык. Думал, ну зачем он мне, в родной стране, а тут видишь,
Бочкарев нервно засмеялся. «Назовите номер вашей батареи!» – очень уместный сейчас вопрос.
На милиционера покосились и тот стал пояснять.
— Нас в сорок втором учили, помню, в июне. Ну, когда думали, что будет война с немцами.
— Нашли, что вспоминать, — сказали сбоку. — Это ведь и есть немцы. Что подумают!
— Ты – русский? — Сигрун медленно опустила руки и отстранилась от Бочкарева.
— Да. Я русский офицер, капитан Красной Армии.
— О-о, — обрадовался милиционер. — Это тоже помню. Бальт комт ди Роте Армэ. Скоро придет Красная Армия.
Девушка рядом с ним недовольно фыркнула и сказала: «А еще – милиция. Никакого соображения!»
— И все, что я говорил тогда американцам – все правда.
— Нет! — Сигрун судорожно тряхнула головой. — Как же тогда «Колокол»? Ты ведь оператор! И штандартенфюрер Шталман…
— Шталман все знает. И именно поэтому посадил меня еще одним оператором. Во вторичном контуре ведь нужно отрицательное воздействие, — сказал Бочкарев. — А я надеялся каким-нибудь способом испортить механизм, помешать «Колоколу»…
Она смотрела на него широко раскрытыми глазами.
— … ну, хотя бы, узнать принцип действия, чтобы потом суметь обратить все изменения.
К ним протиснулся пионер в белой рубашке, с развевающимся красным галстуком на шее, осмотрелся, с достоинством и деловито отдал честь, после чего спросил:
— А что здесь происходит?
— Мальчик, вы какой язык в школе учите? — спросила девушка. — Немецкий?
— Да, немецкий, — не без важности ответил тот. — Да скажите, что случилось?
— Спроси, может, им помочь нужно? — подсказали справа.
— Значит… — произнесла Сигрун. Щеки ее полыхали алым.
— Как вы себя чувствуете? — спросил пионер по-немецки, потом сказал по-русски, — Нет, не так. Погодите, сейчас вспомню.
— Посмотри вокруг, — произнес Бочкарев, пытаясь взять девушку за руки. Та отводила их. — Посмотри на этот мир. Разве он не лучше того, какой собираетесь построить вы?
— Что он говорит? — спросили из толпы.
— Про мир что-то, — сказал пионер. — Мир между СССР и Германией.
— Без жестокости, без деления народов на высших и рабов. Посмотри на этих людей – разве ты не видишь в них дух такой же силы, что и у вас? Они не отягощены ни жаждой наживы, ни завистью, не спесью, а только желанием строить и растить, учиться и учить. Они так же рвутся в небо, они могут создавать технику, ни в чем не уступающую германской!
—
— И это вы сделали нас жестокими и опасными. Заставили ненавидеть и научили бить – сильно и без жалости. Если бы не вы, если бы не ваш кровавые игры, мы сберегли бы эту чуткость и эту душевность, этот дивный мир, который сейчас растоплен, уничтожен грубостью, озлоблением, бессердечием войны!
— Нет, это он ей говорит, чтобы училась, — пояснил пионер. — Иначе будет бить. Да, так и сказал, без жалости.
— По моему, ты неправильно переводишь, — сказала девушка.
Пионер пожал плечами.
Бочкарев все же завладел ее руками, Сигрун отводила взгляд, не желая смотреть ему в лицо.
— И ты считаешь, что у них есть право на вторую, третью, четвертую попытки? — Он хотел сказать, «у вас», но в последний миг удержался и с нажимом произнес «у них». — У меня нет ненависти к Германии, я просто хочу вернуть то, что разрушено войной. Восстановить справедливость!
По щеке Сигрун потекла слезинка, но возможно, она просто была невольной реакцией на его резкий голос, на невозможность никуда убежать, на чужой и странный мир, невероятно далекий от ее родины.
4 апреля 1945 года
Они снова сидели в мягких креслах в узкой каморке с желтыми тусклыми лампами. И молчали.
В комнату вбежал помощник.
— Все в порядке?
— Принесите воды, — попросила Сигрун. — Или нет, я сама выйду. Сейчас уже можно?
— Я не знаю, — растерялся помощник. — Я спрошу.
Но Сигрун уже говорила в микрофон.
— Да, мы сделаем перерыв на пол часа, — раздался в ответ голос из репродуктора. — Очень любопытные данные. В этот раз, несомненно, я буду докладывать в Берлин.
Или репродуктор не выключили, или так было предусмотрено, что все операторы слышат разговор руководителя. Из скрытого динамика продолжал литься голос, заполняя все небольшое пространство.
«Чем это лучше предыдущего? Ну хотя бы тем, что Германия контролирует всю континентальную Европу и Северную Африку, подбирается к Ближнему Востоку. Войны на два фронта нет и не предвидится. Америка с нашей помощью плотно завязла на Тихом океане. Что еще мы увидели? Ах да, Советский Союз. Ситуация непонятная, поскольку мы не владеем полной картиной. Как вы знаете, эти включения – не настоящая Реальность, а ее проекции на операторов и наблюдателей. Осколки несуществующего мира… Что? Это вы говорили? Разумеется, профессор, но эти слова я привел только для того, чтобы сказать, что собственно Изменения еще не происходило, мы по прежнему рассматриваем возможные варианты, которые существуют только в виде маленьких отрывков вероятностного мира. Набора впечатлений всех тех, кто подключен к «Колоколу» и имеет способность чувствовать его усиленные сигналы… Конечно, вы это знали… Как? Простите меня, фюрер на прямой связи».