1945
Шрифт:
Ланге был зол, неприятен и въедлив. «Ваши документы!» — потребовал он у Бочкарева. Затем, увидев пустую кобуру, спросил про личное оружие. При этом он злорадно поминал дезертиров, трусов и перебежчиков, которые сейчас, когда Германия выиграла войну, получат по заслугам. На все объяснения, что они выполняют особую задачу рейхсфюрера, что им нужно в Берлин, или, по крайней мере, в любое место, где есть связь с Берлином, отмалчивался.
Но в свою машину он взял, причем, как подумалось Бочкареву, скорее в качестве пленников, чем попутчиков.
Ланге
Они молча выехали в поля, достигли леса, въехали в его влажный прохладный сумрак и тут же попали под обстрел. Справа и слева защелкали винтовки, ударил пулемет и по автомобилю, разрывая металлическое тело, страшно побежали огненные градины.
Бочкарев молниеносно свалил Сигрун набок, повалился на нее и тем смягчил сильный удар – неуправляемый «Штовер» врезался в дерево. Он не спешил подняться, но ему помогли – к машине подскочили люди в чужой, незнакомой форме, мрачные, торопливые, выбросили Бочкарева на землю, выволокли, уже бережнее, Сигрун.
— Ты цела? — спросил Бочкарев и тут же получил в лицо удар кулаком от американского солдата.
— Не смейте его бить! — вскрикнула девушка.
Ланге лежал у руля и по его голове и плечам стекала липкая горячая кровь. А они стояли перед союзниками и те, похоже, решали, что с ними делать.
Бочкарева осмотрели, не нашли оружия, и это вызвало поток новых неразличимых слов.
Как глупо, подумал Бочкарев. Никто из них не понимает по-русски, а я не говорю по-английски.
Кто-то тронул длинную косу Сигрун и Бочкарев, не удержавшись, отбросил руку американца. За что опять получил по зубам.
Подошло еще несколько солдат, с винтовками и ручным пулеметом. И среди них был офицер.
— Вы говорите по-английски? — спросил он на немецком языке.
— Вы понимаете по-немецки? — воскликнула Сигрун. — Прикажите своим солдатам, чтобы не распускали руки и не позорили свой мундир!
— Позорили мундир? — спросил офицер. Слова другого языка давались ему с трудом. — И это говорите вы, немцы?! Немцы, не знающие чести и совести?
— Не понимаю, — удивилась Сигрун, — что вы хотите этим сказать?
— Не понимаете? А вот сейчас вас обоих расстреляют, тогда поймете! За Вашингтон и Нью-Йорк, за всех наших парней, которых вы убили, сожгли, отравили своим дьявольским нечеловеческим оружием!
Сигрун замолчала, вместо нее, утирая текущую по губе кровь, заговорил Бочкарев:
— Мы ничего этого не знаем. Скажите, что случилось с Вашингтоном и Нюь-Йорком, и когда. Их бомбили?
— Бомбили? — удивился офицер. — Кто вы такие?
Он быстро заговорил со своими, после чего вся группа, собравшись, быстро устремилась в глубь леса. Минут через пять они остановились и офицер продолжил прерванный разговор:
— Только не говорите, что вы ничего не знаете!
Сигрун порывалась что-то сказать, но Бочкарев остановил ее.
— Я – капитан Красной Армии, разведчик, — произнес он. — Мы долгое время скрывались
Американец озадаченно посмотрел на него, на Сигрун и задумался. Подозвал еще двоих и завел с ними длинный разговор. Говорил, словно переваливал во рту со щеки на щеку картофель, отчего слова выходили тяжелые и невнятные.
— Чем вы докажете, что вы русский? — наконец, спросил он по-немецки.
— У вас есть кто-нибудь, говорящий по-русски? Тогда никак.
— А она кто? — спросил офицер, указывая на девушку.
— Я его невеста, — вдруг сказала Сигрун.
— Вы в самом деле ничего не знаете? — офицер внимательно проследил за их реакцией, а потом, тяжело вздохнув, очень тяжело, продолжил.
— От нас это скрывали до последнего, но ведь такое не утаишь. А тут бесконечные немецкие листовки. И радио. Письма перестали приходить… И слухи, постоянные невыносимые слухи. Потом вдруг фронт перестал существовать. Вторая, девятая армия – они пропали, словно их растерли по земли, со всеми штабами, тылами и техникой. И бомбардировщики не летят. Совсем. Скажите, разве такое возможно, чтобы не летала наша авиация? Как тогда воевать?
Офицер устало вытер тыльной стороной ладони грязное неумытое лицо.
— Они сбросили свои дьявольские бомбы на Нью-Йорк, Вашингтон и Дейтройт. А в Англии – на Лондон. Говорят, этих городов больше нет. Вообще нет. И правительства тоже нет. И президента. Понимаешь, парень?
— Что с Советским Союзом, Красной Армией, вы что-нибудь слышали?
— Слышали. Русская столица разрушена. И еще какие-то города, не помню названий. А с армией… думаю, вашим так же несладко, как и нам. Если немцы перебрасывают сюда все новые и новые дивизии с Восточного фронта, значит, у вас там все кончено.
— Куда вы теперь? — спросил Бочкарев.
— Не знаю. Собираемся пробиться во Францию, а оттуда домой. Не может же такого быть, что ничего от Нью-Йорка не осталось?! — Офицер мрачно махнул рукой. — А вы куда?
— На восток.
Американец по-свойски, словно они были знакомы давным-давно, протянул руку для пожатия.
— Удачи вам. Вам, мисс, тоже. И храни всех нас Бог в этом аду.
Он скомандовал своим и все вместе они быстро пошли дальше в лес. Минута – и пропал последний звук от ломающихся веток, Бочкарев и Сигрун остались стоять одни среди деревьев, в тишине и безмолвии апрельского леса.
— Ты молодец, — сказала девушка, подходя к Бочкареву и прикасаясь рукой к его распухшей губе, на которой уже засохла кровь. — Ловко как все придумал!
4 апреля 1945 года
Транспарант вспыхнул, погас и снова засветился ровным желтым светом. Черные буквы на таком фоне видны особенно хорошо: «Внимание! Приготовится!»
Бочкарев соскочил с кресла одновременно с Сигрун. Затем они посмотрели друг на друга. Капитан поднес руку к губе и отдернул – та напухла и саднила.