Чтение онлайн

Луна живёт, когда она

в ночном пруду отражена

мерцающим лимоном

и комариным звоном.

Луну качает, как фольгу,

рыбак на дальнем берегу,

и повторяют камыши

простую речь его души.

Соната лунная чиста,

её источник – красота,

и хочет луч – живая нить –

беззвучной музыкою быть.

Полоска

вечера погасла

над одинокой резедою.

Летают феи на пегасах

под фонарём ночным – луною.

Одна – в стеклянных шароварах,

другая – в розовом капоте,

и нет нигде кривых и старых,

не приспособленных к работе.

Кадит душистым цветом вишня

сполна в алтайские угодья,

и не найти подружек лишних,

кто этой ночи не угоден.

Все – как алтайские царевны,

прибывшие на бал цветенья,

и ярко светятся деревьев

душа прозрачная и тело.

Рассвет приходит незаметно

в страну весёлую, иную,

и ставит лучшие отметки

всему, что тайною волнует.

Всё, чего поэту надо –

слушать новости сороки.

Солнце пятна леопарда

разбросало по дороге.

И печалится кукушка:

«Дайте, празднику в угоду,

золотой снаряд и пушку –

помогу запеть народу!»

Помнится, полями

думал я о стуже,

думал тополями

и звездою в луже.

Образ собирался

в узел откровенья,

освещая часа

лучшие мгновенья.

Думал я лесами,

горною вершиной,

к мысли не взывая,

но молясь о Сыне.

Как легко и просто,

не кончая курсы,

по рассветным звёздам

изучать искусство!

И врастая в тему

лучшего дуэта,

выражать затею

дуновеньем света.

Бывало, лишь дунет ветер

сентябрьский, сухой, колючий,

и гриб в золотом берете

вам скажет: «Собой побудьте!

Чего вы сидите дома

за пыльной решёткой окон?

Вы были страницей тома,

вы били небесным током!»

Ему не ответишь кратко,

ему не ответишь скоро.

И снова живёт тетрадка

поэзией разговора.

(феерия)

Уймонская

долина в платье белом –

белее сдобы, слаще молока, –

чуть посветлело в мире, зазвенела

заботливою пчёлкой у цветка.

Она тропою шла, ведущей к лету

и к трём любимым братьям-близнецам.

Июнь, июль и август, разогретый

дыханием полынного венца,

её встречали, стоя на пригорке,

ковыль-трава стелила свой ковёр,

и было слышно, как открыла створки

на небе Мать Мария, и в простор,

омытый светом, бросила улыбку –

живой комок нездешнего тепла…

«Играйте, дети! В вашем мире зыбком

и я играла в мяч, когда жила».

До здравниц удельной Европы

луга настояли свои

лохматые трубки – сиропы,

хранящие запах Аи.

К полудню то звонко, то робко

шмели, осушив закуток,

из трав вылетают, как пробки,

и радости градус высок.

Испить бы настой этот крепкий

губами отчизны самой,

ломая лучи, словно ветки,

затеяв игру с синевой.

До здравниц удельной Европы,

дойти бы, не ведая сна,

увидев небесные тропы

над морем гречихи и льна!

(эпифания творчеству)

Узнать мечтаю от влаги

о чём в тишине вечерней

поют весною овраги,

укрытые лунной тенью.

Полёт озорного камня

дробит тишину на части,

а горы живут веками,

забыв про земное счастье.

И пьют из чаши рассвета

нектар живого мгновенья…

Живи и ты, моё лето,

дыханием вдохновенья!

1.

Церковь в Усть-Коксе косые

ловит лучи –

гусыня!

Узнать события хочет…

Церковь в Усть-Коксе – дочка

лугу, траве, ромашке,

дереву и букашке.

Утром, когда в газете

новости спят, и дети

видят в своих виденьях

от шоколада тени,

церковь идёт к реке

поговорить о Сыне

и золотом молоке.

2.

Льётся в уши стаккато

пенистых перекатов.