Чтение онлайн

«О солнце, дай и мне взаймы!

За подписью лесной букашки

со счёта своего сними.

Кредитом вспыхнувшей сирени

порадуй собственника дня

и должником от песнопений

прилюдно объяви меня!»

Так я просил и ясно слышал

в органных трубах летних чащ

тот звук, которым птицы дышат,

которым каждый камень – зрящ.

И приходился доллар долу

печатной краскою в мешках

и числился у балабола –

ночного

ветра – в должниках.

Золотые трубы – сосны –

для влюблённых глаз – отрада.

Гонит ветер мимо солнца

облаков живое стадо.

Чтит Монголия обычай:

утром воду из колодца

для нужды утробы бычьей

зачерпнуть холодным солнцем.

И три ветра, три поэта

сочиняют небылицы –

зёрна праздничного света

в синеву бросают птицам.

«Шухры-мухры» режет ухо,

«прихехе» родит рога.

Забродила бормотуха

в пышном теле пирога.

Стала вечером, росою,

челобитною царю,

жалом, выданным осою

для леченья снегирю.

Пьют, закусывая салом,

эти старые слова,

чтобы в небе тёмно-алом

закружилась голова.

Чтобы в святочной мороке

на колючем сквозняке

раскраснелись чьи-то щёки…

«Шухры-мухры», «прихехе».

Этот вальс ассоциаций,

раз услышав, не забудешь.

Помяни меня акаций

пышным цветом,

если любишь!

Помяни улыбкой чалой –

той, на бабочку похожей,

что осенние причалы

дарит людям в день погожий.

Этот вальс очарованья

над лимоном и горчицей

как порука круговая –

в сердце спящее стучится.

Оживи его заданьем,

приносящим свет, удачу,

что в картине мирозданья

ничего порой не значит.

Султан Озёрович, камыш,

кому ты машешь шапкой царской?

Зачем на цыпочках стоишь

перед луной – царицей Савской?

Всю ночь летают в тишине

признания в любви и вздохи,

и возбуждён центральный нерв

озёрной страстью волоокой.

Царица Савская – луна –

молчит, не зная, что ответить.

Во

всех и сразу влюблена

её сияющая четверть.

Ужели ты лазурная верёвка,

в ушко Алтайских гор продёрнутая ловко?

Рабочим сердцем гонишь кровь свою

на радость декабрю и январю.

В твоём крупноголовом рыбьем теле

желудочные камни запотели,

и гонкою за призраком любви

полны пороги бурные твои.

Зато Садко на дне твоём играет

на гуслях красоту – и сердце мает,

и, пузыри пуская из ноздрей,

щекочет брюхо сонных карасей.

Катунь, дари из своего именья

мне лишь одно –

живое вдохновенье!

Тебя в стихах я звонких воспою

на радость январю и февралю.

Дождь ли отеческий в мае

сыплет горохом в окно?

Небо усмешку Китая

прячет в своё кимоно.

Эти таёжные страхи,

словно в жару ребятня,

скинув порты и рубахи,

прыгают в речку – в меня!

Я же теку на излуку

в сердце любимой Руси.

Изобразят мою руку

щуки, язи, караси.

Весь, от истока до устья

полон любви берегов,

трогаю русские прутья

пальцами циньских богов!

(соната)

Проснулись тени у берёзы,

надели лёгкие ходули

и ну рассказывать морозу

в какие тайны заглянули.

О золотистой снежной плоти,

о снах и санках, о телеге,

о лошадях в живой работе,

что рады утреннему бегу.

Терять себя в сугробах пышных

не каждый человек решится.

И зимняя Европа дышит

и думает сердечной мышцей.

И рада слушать небылицы

о том, как сумрак у дороги

оглоблей синей шевелится,

как запрягают горы Боги.

Луна латунною подковой

на звёзды ранние смотрела

и с ними мчать была готова

своё морщинистое тело.

И Чуйским трактом занесённым,

умело щёлкая вожжою,

нестись по облачному склону –

знать, к неземному водопою.