Жена дитя
Шрифт:
– Дорогой дядя, мне было бы очень жаль считать не так, как вы, но у меня есть причины думать, что он не джентльмен.
– Рассказывай!
– Ну, прежде всего я позавчера был с Бланш в зарослях. Это когда все пошли стрелять фазанов. Мы разошлись: она пошла домой, а я продолжал охотиться. Этот Мейнард посчитал, что меня уже нет, выскочил из-за падуба и подошел к Бланш. Я уверен, что он там специально ждал такой возможности. Он отказался от охоты и проводил ее домой; и всю дорогу говорил с ней с такой фамильярностью, словно он ее брат.
– У
– Но это не дает ему права говорить то, что он говорил.
Сэр Джордж вздрогнул.
– Что он говорил?
– О, многое. Я имею в виду не в зарослях. То, о чем они тогда говорили, я, конечно, не слышал. Был слишком далеко. Я слышал, как они говорили вчера вечером во время танцев.
– И что ты слышал?
– Они говорили об этой новой книге, которую написал Мейнард. Моя кузина сказала, что ей так хочется прочесть книгу, что она не сможет уснуть ночью. В ответ он сказал, что надеется: после чтения она тоже не сможет уснуть. Дядя, разве чужой человек имеет право так разговаривать с Бланш, а она – его слушать?
Вопрос был излишним; Скадамор понял это, заметив, как изменилось поведение сэра Джорджа, как он сдернул очки с носа.
– Ты все это слышал? – спросил он почти машинально.
– Каждое слово.
– Между моей дочерью и капитаном Мейнардом?
– Я уже сказал это, дядя.
– Тогда никому больше не говори. Держи при себе, Фрэнк, пока мы не поговорим снова. А теперь уходи! У меня правительственное дело, оно требует времени. Иди!
Племянник, так властно выпровоженный, вышел из библиотеки.
Как только он вышел, баронет вскочил со стула; возбужденно расхаживая по комнате, он воскликнул:
– Вот что значить проявить доброту к республиканцу, изменнику своей королевы!
Глава LI
Под гималайским кедром
После дня рождения Бланш Вернон развлечения в доме ее отца не прекратились.
На второй день после дня рождения снова был великолепный званый обед, а после него танцы.
Это сезон сельских развлечений в Англии, когда поля убраны и рента выплачена; когда фермер отдыхает от работы, а сквайр забавляется охотой.
Снова в Вернон Холле собрались знатные гости; снова слышались звуки арф и скрипок и шарканье ног танцующих.
И снова Мейнард танцевал с дочерью баронета.
Она была слишком молода, чтобы принимать участие в таких развлечениях. Но это был дом ее отца, а она его единственная дочь – поэтому ей поневоле пришлось очень рано играть роль хозяйки поместья.
Верная своему обещанию, она прочла роман и высказывала свое мнение волнующемуся автору.
Роман ей понравился, хотя и не чрезмерно. Но этого она не сказала. Только по тону ее слов Мейнард смог об этом догадаться. Что-то в книге, по-видимому, не удовлетворило ее. Он не мог понять, что именно. И был слишком разочарован, чтобы настаивать на объяснении.
Снова
Мейнард тоже был хорошим танцором, а она именно такая партнерша, чтобы с ней было радостно танцевать.
Ни о чем не думая, в своей девичьей невинности, она положила голову ему на плечо и продолжала кружиться – и с каждым поворотом сердце его все больше испытывало ее очарование. Девушка и не думала, что за нею наблюдают.
Но за ними – и за нею и за ним – наблюдали; на них смотрели отовсюду и замечали каждое движение. Старые девы, сидя на стульях у стен, разглядывали из через лорнеты, трясли своими фальшивыми локонами и обменивались замечаниями. Молодые леди, выезжающие всего второй сезон, смотрели с завистью; леди Мэри смотрела презрительно, она едва не хмурилась.
«Золотой молодежи» это не нравилось; и меньше всего Скадамору, который мрачно бродил по комнате или стоял, глядя на юбки кузины, как будто готов был разорвать на ней платье!
Он не испытал облегчения, когда вальс кончился.
Напротив, пытка его усилилась: пара, за которой он ревниво наблюдал, вышла рука об руку через оранжерею в парк.
Ничего необычного в этом не было. Вечер теплый, и двери гостиной и оранжерии распахнули настежь. Они лишь последовали обычаю. То же самое сделали еще несколько пар.
Что бы ни говорили об английской аристократии, она еще не достигла такого пункта разложения, чтобы строить безосновательные подозрения. Аристократы все еще придерживаются одного из самых благородных своих национальных высказываний: «Honi soit qui mal y pense (Высказывание, приписываемое английскому королю 14 века Эдуарду Третьему и произнесенное на старофранцузском, означает: «Пусть настигнет зло того, кто думает зло». – Прим. перев.)».
Конечно, англичанам грозит опасность забыть о нем – под зловещим французским влиянием, которое испытывается и по эту сторону пролива, а теперь протянулось до самых краев земли – перешло даже через Атлантику.
Но оно еще не забыто; и гость, допущенный в дом английского джентльмена, пусть даже незнакомый остальным, не считается заранее авантюристом. То, что гость вышел из дома с молодой леди, даже в беззвездную ночь, еще не считается неприличным – тем более не способным вызвать скандал.
Пробираясь в густых зарослях, окружающих особняк, гость сэра Джорджа Вернона об руку с его дочерью не думал о скандале. Не думал и тогда, когда они остановились под гигантским гималайским кедром, чьи вечнозеленые листья простираются над тщательно подстриженным газоном.
На небе не было ни луны, ни звезд; никакого освещения, кроме того, что тускло пробивалось в окна оранжереи.
Они одни – так им кажется, – их не могут увидеть и услышать, словно они в сердце первобытного леса или в центре необитаемой пустыни.