Засада
Шрифт:
— Я не люблю говорить о том, — проворчал он наконец. — Но если вы просите — скажу. Солдат имеет право все знать о своем командире.
Он набил трубку махоркой, покатал в ладонях раскаленный уголек, закурил.
— Я рожден женой зверобоя, за Нижней Тунгуской, и Дарасун Нижний Стан — моя родина. Эвенки из племени хамниганов — знаете ли? — умеют читать снег и понимать слова ветра. В десять лет я мог попасть белке в глаз. В пятнадцать — бил только в глаз. Ефрейтор Мгеладзе, дай мне твой автомат. У тебя есть спички. Подкинь
Теперь знаете мою жизнь, и я кое-что вам скажу.
Наш полк — великий полк. Раненые не уходят. Те, кого задело сильнее, лечатся и возвращаются назад в свою роту и в свой взвод.
Лейтенант был ранен два раза. Он — здесь. Только что подошел старший сержант Горкин. Он сам бинтовал себя, и он — мой друг, и я ему — друг, что еще можно добавить?
С нами нет Шведа. Он погиб и оставил нам свою славу. Вместо него — Макар Кунах. Сильный человек.
Намоконов вздохнул.
— Я не люблю вранья. У войны желудок без дна. Но трус умирает раньше смерти. Ленивый тоже умирает до срока.
Не только на пашне и в тайге — на войне тоже есть черная работа. Пот запечется на твоих губах, кости станут скрипеть под тяжестью ноши, и никто не скажет тебе громких слов и не даст ордена. Ты еще не победил никого. Учился. Но без этого нет подвига и нет победы.
Намоконов стер рукавицей пот со лба и вдруг улыбнулся.
— Я говорю сегодня много, однако.
И снова занимались отделения, и люди делали черную работу войны. Они учились одолевать жажду, стрелять с лыж и разбираться в следах.
Неисправимый Мгеладзе ворчал:
— Я ехал воевать, старшина. А меня учат дышать через нос. Почему от привала до привала — пятьдесят минут, а сам привал — пять? Бой сам покажет, что делать.
Намоконов отозвался почти весело:
— В книгах о подвигах, Шота, много вранья. Без пота ничего нет. Ты знаешь это — и не сбивай с ума молодых.
И опять — стреляли на бегу и стоя, заметали следы, ставили на лыжне мины. Ходили по азимуту, по звездам, тащились на высотки, скатывались вниз, копали укрытия в сугробах.
Почти все это время Смолин пропадал в штабе полка. Возвращаясь оттуда, подолгу рассматривал карту-километровку, испещренную значками: позиции пехоты и артиллерии, минометные батареи, тылы врага, иностранные легионы.
В верхней части склеенных листов голубел большой неправильный треугольник — озеро Ильмень. С севера на юг шли оборонительные позиции испанцев, 22-го и 321-го батальонов полевой жандармерии, 410-го, 551-го, 174-го и других немецких полков.
В штабе Миссана была задумана операция, риск и ответственность которой были понятны всем. Готовился глубокий рейд взвода в тылы 329-й пехотной дивизии. На этот раз разведке предстояло поработать и за себя, и за истребительный отряд.
В глубине обороны врага, в десяти верстах
Миссан утвердил план полка, решившего разгромить форт. Пройти к нему прямо не представлялось возможным: район был густо насыщен частями врага. Избрали обходный путь, через леса и болота.
И теперь, разглядывая карту, лейтенант думает о каждой версте этой тяжкой дороги. Придется форсировать по льду реки Редью, Парусью, Полисть. Сразу за Полистью, у деревушки Плеватицы, — крепость. Сложно не только добраться к ней. Еще мудренее — уничтожить ее гарнизон, взять документы, разрушить форт. Приказано, если представится возможность, захватить начальника крепости и привести его с собой.
Смолин не строит иллюзий. Взвод может не вернуться из немецкого тыла, шансы на удачу невелики, но они есть, и эта рискованная игра стоит свеч.
Наблюдая за учением своих людей, лейтенант пытался представить себе любого из них там, в чужом, ненавистном мире врага. Взводный, разумеется, переговорит с каждым разведчиком, идущим в рейд, каждому объяснит его задачу, попытается предусмотреть все, что может ожидать их в деле. Но все же знает: неожиданности будут, никто не в силах полностью угадать их.
— Конец! — как-то сказал Смолин взводу. — Сутки отдыха. Завтра идем.
И, пережив эти сутки, они ушли во тьму, захватив компасы, гранаты, ножи, карты-бланковки, фляжки со спиртом.
Двое суток их не было на своих позициях. Через сорок восемь часов они вернулись к себе, измотанные до предела, почти валившиеся с ног.
Смолин приказал отоспаться и затем, собрав разведку, сказал:
— Бойцы! Не гневайтесь на меня. Я таскал вас не в тыл немцев — в свой тыл. Сказать раньше об этом не мог. Благодарю за службу!
И сконфуженные новички нестройно прокричали:
— Служим Советскому Союзу!
Ветераны взвода стояли в строю строго, но глаза их смеялись и подбадривали новобранцев.
Все понимали: была генеральная репетиция, и без нее едва ли следовало идти на ту, настоящую крепость.
Но даже и теперь подготовка не была закончена. То один, то другой новичок, под приглядом старослужащих, уходил в ночь: на линию фронта, на артиллерийские наблюдательные пункты, в ближние немецкие тылы.
И люди обретали уверенность, ибо только дело есть почва, на которой укореняется вера. Так говорили командиры, и так утверждали ветераны, и это была истина.
Наконец наступил день, которого ждал взвод. Смолин собрал людей, чтобы еще раз условиться обо всем и проверить все.