Засада
Шрифт:
Затем разведка сдала в штаб полка переписку, документы, ордена — все, что могло попасть в руки врага и выдать полк.
Смолин велел людям отдыхать до вечера. Он наблюдал за ними все это время, — и видел характеры людей, их суть, их нравы и привычки.
Шота Мгеладзе добыл где-то камень-голыш и точил нож. Намоконов свирепо стирал портянки и пропотевший насквозь подшлемник. Макар Кунах мирно похрапывал на лежанке, отсыпаясь впрок. Терновой соорудил себе из пустой гильзы светильник и читал подряд все, что удалось достать о разведке.
В
Здесь, на стыке Новгородской и Псковской областей, юго-западнее Ильменя, прочно стояла на ногах Советская лесная республика. Первая в тылу вражеских войск. Нет и не могло быть ничего подобного ни в одном другом государстве, кроме нашего.
Десять тысяч квадратных километров за спиной немцев — Ашевский, Белебелковский, Дедовичский и Дновский районы — жили под флагом партии и своей власти. Четыреста деревень сеяли колхозный хлеб и били немцев в затылок, выпускали свои, красные газеты и рвали мосты.
Нет, разумеется, немцы не были в восторге от такого соседства! Почти правильный четырехугольник, ограниченный Старой Руссой и Дном на севере, Бежаницами и Холмом на юге, подвергался ожесточенным бомбежкам и артобстрелам. Двадцать тысяч солдат и офицеров были сняты с передовой и противостояли партизанам. Танки с крестами и мотопехота врывались в села, выжигали и утюжили их, но Республика жила, и были сельсоветы, и колхозы, и кино, и почта с Большой земли.
Потом, когда подсчитают цифры этой борьбы, окажется: партизаны за год уничтожат двадцать шесть тысяч захватчиков, пустят под откос сто пятьдесят девять воинских эшелонов и два бронепоезда, подобьют и уничтожат пятьдесят девять танков, двадцать два самолета, около тысячи автомашин, взорвут сто пятьдесят восемь мостов, более семидесяти складов, разгромят двадцать восемь гарнизонов врага.
Пока же это дело только приобретало размах, и 1-я Партизанская бригада Никиты Петровича Буйнова пособляла 11-й армии генерала Морозова, чем и как могла.
И вот теперь взводу Смолина должен был помочь в налете один из отрядов бригады. Командовал им учитель из деревни Заболотье, фамилию которого солдатам не сообщили.
К вечеру началась метель. Она сорвала снег с деревьев, сдернула его с бугров, выскребла из кустарников — и со свистом и воем понесла в мерзлые болота, в серое низкое небо. Огромные сосны на опушках гудели, как басовые струны невиданных органов, и сразу стало на передовой сумрачно и уныло.
Новички зябко ежились, сосали зажатые в кулаки папиросы и кляли пургу.
Смолин с искренним изумлением взирал на молодежь. Он видел: новобранцы приуныли, и понял, как много и трудно надо с ними еще работать, чтоб сделать хозяевами войны, умеющими извлекать выгоду из полезного, но внешне неприглядного
— Товарищи! — сказал он взводу. — Никогда еще бог так не старался в нашу пользу. Вы платите ему черной неблагодарностью, вешая носы и ругая метель. Как же так? Чем холоднее, чем сильней пурга, тем легче нам в рейде: нас не увидят, не услышат, не заметят нашей лыжни.
Да, нам будет несладко, не стану врать. Но немцу-то — хуже! Хуже, черт его дери, ведь это наш мороз и наша метель, или я не ясно говорю?
Люди согласно кивали, но Смолин видел: все сдержанны и молчаливы.
Филипп Терновой придвинулся к лейтенанту, заглянул ему в глаза.
— Если меня ранят или убьют — тогда что?
Смолин понял солдата.
— Мы никого не оставляем у немцев, Филипп.
— Спасибо, — сказал новичок и вздохнул.
...Метель бесновалась и выла над зачерствевшими болотами. Казалось, не снег, а ледяная каменноугольная пыль хлестала в лицо, когда Смолин выводил людей с передовой. Ни луны, ни первых звезд, ни ракет, ни вспышек, ни пушечных выстрелов. Тьма.
Перед рейдом лейтенант еще раз уточнил прогноз погоды. Метеорологи утверждали: вьюга будет мести всю неделю. Этого срока вполне хватит на оба конца, если не случится худого. Впрочем, в пути еще раз можно запросить погоду: в тыл с разведчиками отправлялся радист.
Со всех сторон разведку охраняли дозоры. В центре ядра медленно скользил на лыжах Смолин. Изредка он бросал взгляд на компас. Взвод, не сбиваясь, двигался по верным азимутам.
Линию фронта переходили по замерзшему озерцу, в стыке между 181-м саперным батальоном и лыжной ротой испанцев, потерявших к этому времени три четверти состава.
Те взводы «Голубой дивизии», что оборонялись на фланге, имели всего сто тридцать штыков.
Из агентурных источников и показаний пленных было известно, что командир дивизии Грандес вылетел в Берлин для доклада Гитлеру, и посиневшие от мороза франкисты окончательно пали духом.
Озерцо переходили цепочкой. Иногда виднелись искры, вылетавшие из печных труб над блиндажами. Сквозь шумы метели пробивалось завывание немецких тягачей, подвозивших к передовой снаряды и горючее.
Испанцы маскировались плохо, и почти весь их передний край мерцал во тьме бледно-розовой полосой.
Разведчики шли между немцами и испанцами, стараясь не пропустить ни одного звука, ни одного чужого слова.
Пусть каждый боец однажды или много раз пробирался в тыл врага, пусть в упор видел там смерть и пережил неизбежные тяготы, — все равно любой новый рейд за линию фронта взвинчивает нервы и напрягает тело. Не только потому, что такой переход опасен сам по себе. Еще и оттого, что это — черта, за которой кончается один мир и одна жизнь, — и наступает другая.
Миновав озерцо, Смолин сменил направление, резко повернув на северо-запад, к Ильменю. Надо было обойти один из опорных пунктов врага и снова двигаться на юго-запад.