Чтение онлайн

Его смерть была ощутимой потерей для маленького взвода.

К вечеру проснулись все разведчики. Люди нехотя поели и вскоре оказались возле взводного.

Намоконов развел небольшой костер и стал задумчиво покусывать мундштук трубки. Изредка кто-нибудь ронял слово о погоде, о домашних делах и видах на урожай, и все опять замолкали.

Горкин сказал, кое-как пристроив раненую руку к коленям:

— После войны будет немыслимо счастливая жизнь. Я даже не знаю, какая она будет. Дожить бы... Арон не дожил.

Намоконов хмуро посмотрел на Андрея, молча поднялся

и ушел в лес.

В чаще было глухо и тихо. Комаров, отравлявших жизнь солдатам в жаркую летнюю пору, теперь было меньше, и ничто не мешало Ивану думать о прожитом, об огнях и смертях войны, о близких душе друзьях-товарищах.

Внезапно он приподнял голову, прислушался и, быстро выбив о пенек трубку, пошел к взводному костру.

Там, у малого огня, отгороженного от сотен вражеских глаз плащ-палатками на кольях, пели разведчики. Это была добрая, и ясная, и немного грустная песня, совсем недавно облетевшая все фронты от края до края:

Снова нас Одесса встретит, как хозяев, Звезды Черноморья будут нам сиять, Славную Каховку, город Николаев — Эти дни когда-нибудь мы будем вспоминать...

Намоконов сел к костру, сунул пустую трубку в рот и стал медленно шевелить губами, словно дул в неведомую музыкальную дудочку:

Об огнях-пожарищах, О друзьях-товарищах Где-нибудь Когда-нибудь Мы будем говорить. Вспомню я пехоту, И родную роту, И тебя За то, что дал мне закурить.

Подходили пехотинцы из окопов, прислушивались, тоже подхватывали песню, и тихая, приглушенная, — рядом фронт! — она плыла, эта песня о далеком, туманном, но обязательном счастье.

Седьмые сутки льет дождь. Окопы и землянки сильно затоплены, солдаты сидят на нарах, поджав ноги, и проклинают все и всех на свете. И бога, и войну, и завхозов.

Почему завхозов? А так, когда плохо — всегда ругают завхозов.

— Злыдни, — говорит Горкин беззлобно. — Махорку — и ту мокрую возят. Как ее жидкую курить? А?

Варакушкин деликатно советует:

— Вы ее, сержант, на шею вешайте. Под рубаху. Высохнет.

Горкин всматривается в солдата — «Не шутит ли?» — и ворчит:

— А хлеб и портянки — туда же?

Варакушкин смущается:

— Нет, зачем же?..

— Молодежь нынче балованная пошла, — зевая говорит Кунах. — Мы, когда от немцев текли, — что курили? Немыслимые табаки.

Шота Мгеладзе, любитель острого слова, полагая, что Кунах собирается рассказать байку, подстрекает приятеля:

— Какие же это вы табаки курили, Макар?

— На всякий вкус, парень. Запиши рецепты. Может, когда и пригодится.

Волжанин

выдерживает паузу и загибает один палец.

— Возьмем, к примеру, «Сказки Н-ского леса». Что это? А всего-навсего листья. Рвешь, сушишь, крошишь, набиваешь в козью ножку — и дыми, пока не стошнит.

— Тьфу, гадость какая!

— Не по нутру, значит? Тогда другой сорт есть — «Трассирующий». За добрый вкус не поручусь, а треску и огня от него вдоволь. Почему, говоришь? Потому как состав в нем сильно сложный. На щепоть табака — полфунта хлебной крошки, соли да пыли. Все, что в солдатском кармане есть. И это негоже? Ну и народ! Вот вам — иной табак: «Легковой, шоферский». Полведра воды и пачка махорки. Замешал, взболтал — и лей на древесную стружку. А то еще «Кавалерийский» — из кизяка. Ничего, курили...

Все молчат, прислушиваются к хныканью дождя, дымят самокрутками.

Молоденький боец Морозков прикладывает ладонь к уху, глаза его напряжены.

— Ты чего? — интересуется Мгеладзе.

— Самолет, вроде бы...

— Ха, самолет!.. — усмехается грузин. — Радар ему живо отходную споет.

Солдаты вслушиваются в незнакомое слово, поворачиваются к Смолину.

— Что за машина такая, Александр Романович?

— Умница.

— Работает-то как?

— В конечном счете, ничего сверхъестественного. В пространство запускаются ультракороткие волны, а затем радар ловит их отражение от предметов. Вот так и действует, как летучая мышь...

— Что? — удивляется Мгеладзе. — Причем тут мышь?

Солдаты придвигаются к взводному. Кажется, будет над чем посмеяться.

— Нет, я вполне серьезно, ребята.

— Растолкуйте, — просит Кунах.

— Ну, что ж, можно и растолковать, — соглашается Смолин. — Представьте себе теплый летний вечер. Сумерки. Небыстро летит майский жучишко, трещит крылышками, ищет пропитание. И вдруг — черная тень. Мелькнула — и нет ее. Нет и жука.

— Летучая мышь съела? — догадывается кто-то.

— Она.

— Глазища у нее, надо полагать, острые...

— Нет, никудышные. Маленькие. Слепенькие.

Варакушкин пожимает плечами.

— Ночь темная, и жук темный. Как мышь видит?

— Она и не видит почти. Слышит.

Смолин набивает трубку махоркой, удобнее устраивается на жестких нарах.

— Человеку кажется: и волк и паук, и рыба — все живое — и видит, и слышит жизнь, как мы, люди. Нет. У них свой, не наш мир.

Иван Максимович Катенев, старый солдат, егерь мирного времени, согласно кивает головой.

— Верно подмечено.

— Возьмем звуки, — продолжает рассказ Смолин. — В жизни их великое множество, да мы-то знаем не все. Есть особые свистки для собак. Дуешь, а ничего не слышно. Но пес мчится к тебе во все ноги.. Выходит, ухватил сигнал.

— Слыхивал. Ультразвуковые свистки, — подтверждает Катенев.

— Они самые.

С блиндажного потолка на головы солдат сыплется песок. Смолин замолкает, прислушивается.

Варакушкин ворчит:

— И чего ему не сидится, немцу? Такой дождина, а он из пушек палит, дьявол. От страха, что ли?.. Продолжайте, Александр Романович.