За миг до тебя
Шрифт:
Он смутился, но не оттого, что предстоит щеголять в женской одежде, спортивные костюмы, как правило, не различают пола, его сбил с толку Иннин переход на "вы". Ни с того ни с сего. А она и сама не заметила, так увлеклась своими мыслями. "Следи за губами", — была мысль первая, "Не забыть бы поспрашивать знакомых о хорошем слуховом аппарате", — вторая. Но всё сводилось к третьей — жёсткий приказ, запрет, угроза: "не смей его жалеть!" Забудь и думай о другом! Однажды этот номер плохо кончился. Дожалелась и слово себе дала, забыла?
Спохватившись, что умение читать по губам поможет Сергею расшифровать её лицо со всем написанным на нём сумбуром, Инна спряталась за растрёпанные подсохшие пряди волос.
— У вас кран протекает…
— Кран? — при чём здесь
Резинка эта даже не порвалась, а сгнила. Возможно ли такое? Вряд ли, но чем объяснить чёрную маслянистую жижу, проступившую наружу вместе с неиссякаемой струйкой воды у основания "гуся", оставляющей на белой эмали ржавые разводы?
— Я что-нибудь придумаю.
— Хорошо, — легко согласилась Инна, — но завтра. А сейчас купаться и спать. Спать! В твоём распоряжении разложенное кресло. Потом перетянем его в Сашину комнату, а сегодня поспишь в моей. Не бойся, я не храплю, не скриплю зубами, не разговариваю во сне. А уж на то, чтобы лунатничать, и время вышло, и сил нет!
Смыв тёплой струёй душа остатки усталости, Сергей упёрся коленом укороченной на одну седьмую ноги в бортик ванной и снял с трубы пушистое махровое полотенце. Оно быстро поглотило влагу, струящуюся по телу. Другим полотенцем — вафельным, предусмотрительно положенным хозяйкой на стиральную машину, он стал массировать натруженную культю, взывая к жизни атрофированные икроножные мышцы. Спортивный костюм пришёлся впору, что странно, Инна хоть и была ростом чуть ниже его, но узкие плечи и бёдра для такого размера казались слишком маленькими — на ней он должен повиснуть и "скукситься". Может быть, раньше она была полнее?
Мягко ступая в темноте по серому паласу, он старался не задеть чего-нибудь ненароком и не зашуметь. Кончиками пальцев нащупал перекладину дивана и Иннино изголовье, бахрому шелковистых прядей на нём, и тут же отдёрнул руку — так близко к ней он никогда ещё не был. Она же с замиранием сердца прислушивалась к его движениям, боясь выдать себя учащённым дыханием, забыв, что Сергей всё равно не услышит… Вот он, издавая тихие щелчки, миновал её постель и добрался до кресла, обогнул его с противоположной стороны и опустился поверх одеяла. Сейчас он снимает протез и не хочет, чтобы Инна видела это. Стесняется? Щадит её?
Она вдруг вспомнила как однажды в пионерском лагере тайно, прячась в густой траве на высоком обрывистом берегу, наблюдала за общением двух молодых людей — девушки и парня. Парень, загорелый, светловолосый, плыл к девушке от буйка в специально огороженной для детей безопасной зоне. Она ждала его, утопая по колено в воде, раскинув руки и смеясь озорно, призывно. Что-то неправильное было в этой идиллии. Быть может, вода слабо пенилась от ударов его ног, или дикая сила, которую он вкладывал в руки, раздвигающие волны. Стало ясно, когда парень доплыл до кромки берега, и девушка помогла ему подняться: одна из его ног кончалась у бедра… Они шли, обнявшись, вдоль берега, точней шла она, он прыгал, ведомый ею и опирался на хрупкие плечи, а девушка крепко держала его за талию… Тогда Инна, совсем ещё девчонка-подросток, впервые созерцала сцену физической любви. Не секс, а притяжение двух тел, их слитность воедино и безграничное доверие.
С тех пор она, влюбляясь, примеряла эту ситуацию на себе и своём избраннике: смогу ли я вот так же идти рядом с этим человеком? Если что-нибудь её коробило, и было неприятно, она знала — союз обречен, и незаметно "самоликвидировалась". Теперь Сергей — хороший, добрый, бескорыстный. Он даже не намекает ни на какие отношения, наоборот, сторонится её, но почему тогда вспоминается та давняя сцена?..
40.
Привыкшими к тьме глазами он видел, как она ворочается, поправляет волосы, разглаживает простынь. Не спит. Правду говорят, что у слепых со временем обостряется слух, а у глухих — зрение. Помимо зрения у Сергея обострилось обоняние, иначе, чем оправдать волнение при виде мечущейся под одеялом сонной женщины и ещё больше — наслаждение её запахом, сладким, цветочным. Так пахли ландыши в руках
Инна, наконец, опрокинулась на спину и открыла глаза. Где-то на пустыре протяжно завыла собака. "У-у-у", спустилась на низкую ноту — "ау-у-у", и закрепилась на ней хрипловатым "а-а-а". Бродячие собаки часто посещали пустырь, разрывая лапами останки порушенных жилищ, тоскуя по прошлой, привычной жизни. Сердце у Инны в такой момент сжималось в горстку, заполненную до краёв жалостью и бессилием изменить чужую судьбу. Потом, мучимая бессонницей, она перебиралась в Сашину комнату и там забывалась коротким сном.
Серёжа не слышал воя, он учуял его в беспокойных движениях Инны и заговорил. Темнота давала преимущество избегать вопросов, восклицаний и комментариев с её стороны. Инна приняла эти правила и стала слушать.
Когда же он впервые обратил внимание на этот допотопный и нелепый агрегат эпохи "развитого социализма"? Неужели сбылась-таки мечта идеологов спать всем миром под одним одеялом? А затем стирать пододеяльники в общей громадной машине, смахивающей на отсек космического корабля с герметичным иллюминатором и вместительной утробой. Это ж сколько пододеяльников сюда залезет? Сто, тысяча? И на фига прежним хозяевам столько белья, боязнь заразиться от загнивающего Запада или повальная гигиена раз в году?
Чудо непризнанного гения не нашло применения в интернатском хозяйстве и тихо ржавело в кочегарке, изредка поскрипывая запчастями под кучей угля, расползающейся по полу от Сергеевой лопаты. До поры. Но однажды туда забрался Лёня Фелькин, увлечённый игрой в прятки. Поначалу восторг мальчишки не знал границ — полчаса, час, два его никто не мог найти. Зашибенное место! Через два часа Лёнька стал выбираться, чтобы праздновать победу, да не тут-то было: люк-иллюминатор заело, и открываться он категорически отказывался. Паника мальчишки сменилась ужасом, но, слава богу, в числе Лёнькиных фобий боязнь замкнутого пространства не значилась. Парень проторчал внутри агрегата с прилипшим к стеклянному люку лицом до вечера. Белеющее в круглой рамке пятно с расплющенным носом и скорбными губами первым делом бросилось в глаза Сергею, зашедшему за лопатой.
Дети часто терялись на территории интерната, ведомые своими непредсказуемыми побуждениями, поэтому кочегарку застопорили увесистым замком с толстенной дужкой. Но интерес к "тайнику" возрос — спасённый Лёнька расстарался. Во избежание малейших поползновений лихих лазутчиков Сергей решил задраить и люк. Пока не пришло время залезть внутрь самому…
Теперь же, чтобы не оказаться подобно Фелькину в ловушке, он прислонил к открытой двери лопату, для надёжности воткнутую в уголь и забрался внутрь, вооружившись фонариком и ломом. Нутро стиральной машины не соответствовало современным стандартам: ни центрифуги, ни режима переключения скоростей. Застопоренный барабан с огромным пропеллером и пара длинных шлангов для слива воды. Выкорчеванный кем-то мотор покоился сбоку, свисая остатками проводов в круглую щель. Рядом — щель побольше, туда можно просунуть голову и плечи без ущерба телосложению. Что он и сделал. Тусклый свет фонарика выхватил из темноты деревянный настил, грубую кирпичную кладку стены и обитую жестью дверь посередине. "Каморка папы Карло," — подумал Сергей, на всякий случай поискав глазами Буратино. Но пацана на шарнирах нигде не было, и одолжиться ключиком к заветной двери, стало быть, не у кого. Придётся открывать варварским методом, ведь против лома нет противодействия. Ввинтив себя в узкий лаз, как болт со стесанной резьбой, он упал на руки и колени, щадя ногу, откинулся на бедро и осторожно приподнялся. Вот незадача, виси тут замок или хотя бы зияй скважина, знал бы, где ломать. Однако дверь — ровнее некуда, ни дырочки, ни вмятинки, и то, что издали казалось хлипкой жестью, на самом деле предстало мощной бронированной конструкцией. Какой уж тут к черту лом!