Ярость
Шрифт:
– Он и бьет как гранатомет, – утешил Кречет. – Только потому вы живы. На этих ребятах такие бронежилеты!.. Мы как-нибудь поговорим на такие умные темы, Виктор Александрович, но сейчас давайте работать. Одно скажу: мы стремимся вернуть те кодексы, когда человеку будет совестно не то, что выстрелить в другого человека, но даже сказать обидное слово.
– Тогда меня совесть загрызет.
Он развел руками, сомневался, что меня она даже укусит, еще раз с видимым удовольствием оглядел мой заплывший глаз, разбитую скулу:
– Вас еще не видели Яузов и Коган?
– Нет.
– Покажитесь, –
– С чего ради?
– У них был трудный день. Я сорвался, наорал... Пусть хоть что-то будет радостное за день.
Остаток дня я доработал, а в лихорадке и суматохе нашей работы почти забыл про разбитую скулу. Тем более, что личный лекарь президента все-таки вколол мне какую-то гадость, жжение прекратилось, я ощутил себя бодрее, а заживление, как меня заверили, пойдет как на собаке. Да не породистой, те изнеженные, а на простом двортерьере.
Только когда поздно вечером я, почти ничего не соображая, выходил из здания к поджидавшей меня машине, меня догнал Чеканов:
– Вы уж простите, Виктор Александрович, что так случилось!
– Да ладно, – отмахнулся я. – Я же сам виноват, обязан был вам позвонить. Вы предупреждали.
– Но все же, – не сдавался он. – Я должен был предусмотреть все. И даже вашу ученую недисциплинированность, рассеянность... Но, честно говоря, вы нас всех повергли в шок, Виктор Александрович!.. Я слышал, что вы что-то вроде современного Ломоносова! Или Пифа... Пифагора, вот. Раз – и любая проблема у вас уже без одежки. Бери и пользуй.
– Мне далеко до Ломоносова, – сказал я скромно, – тот ломал по две подковы разом. А Пифагор так и вовсе трехкратный чемпион Олимпийских игр в кулачном бою!
Я чувствовал, как он смотрит вслед с открытым ртом. Похоже, этот бывший чемпион мира по боксу в самом деле великих деятелей науки и культуры представляет такими, какие те на школьных портретах! Зря я брякнул непотребную правду. Народ, как говорится, до нее не созрел.
ЧАСТЬ II
Глава 39
Кречет сказал очень серьезно:
– Виктор Александрович, я не могу вам приказывать, так как вам удалось отвертеться от армии... Много дали в лапу?.. А то бы призвал сейчас, одел бы погоны: встать-лечь, упал-отжался... Даже не могу просить какое-то время не выходить из дома. Понимаю, собачке надо гулять, вызывая справедливый гнев соседей своими кучками под их окнами... Но на некоторое время я пересажу вашего шофера за руль своего автомобиля. Черт, надо будет заказать еще хотя бы один...
– А в чем будете ездить вы? – удивился я.
– На танке.
– По Москве? – удивился я. – Прорвалось все-таки генеральское!
Он засмеялся:
– Здорово бы! Но пока только по танкодрому, затем – по ровному такому полю. Маневры! Надо посмотреть наши мускулы, сможем ли показать зубы НАТО... Пока только лаем, но пусть видят, что можем и куснуть, если загонят нас в угол. А они уже почти загнали... Нам нечего
– Надолго?
– Дней пять, не больше. А то и два-три. За это время, надеюсь, ничего не случится. Хотя, конечно, пахнет порохом... Не от границ, а из-под двери любого кабинета.
Я пытливо посмотрел ему в лицо:
– Вы полагаете, что мне настолько опасно оставаться? Тогда, быть может, отправиться с вами?
Он подумал, отрицательно качнул головой:
– Так будут учебные танковые бои... Правда, стреляют только холостыми, но грохота и дыма как на Везувии. Даже у меня потом с неделю в ушах как в Елоховской, а моя голова чугунная, хоть лоб и медный... Да и Мирошник пусть не сидит. А то оклад о-го-го, а неделю жить на халяву? Нет, пусть он и возит, а ваш Володя... у него оклад поменьше, пусть пока пошабашит к зарплате. Они все шабашат.
Глаза его оставались серьезными.
Кленовичичевский примостился на стульчике возле двери, терпеливо ждал Кречета. Марина принесла и ему чашечку кофе, он рассыпался в извинениях, не хотел мешать, просил не обращать на него ни малейшего внимания.
Команда трудилась за круглым столом, но небольшие столы появились и поехать и остаться? Мог ли опубликовать диссидентский рассказ, стихи, даже Коломиец умел попадать пальцем по клавишам, а Коган и Мирошниченко не расставались вовсе. Сейчас Мирошниченко сидел за самым дальним столом, загораживая спиной экран, что-то высматривал секретное, подсчитывал. На столе Когана два компьютера, он переводил взор с одного экрана на другой, сличал, хватался за голову, нервно колотил по клавиатуре.
Сказбуш писал, писал, наконец с отвращением отшвырнул листок:
– Черт... Нам так хочется победы русским, что черт знает за что цепляемся! Кулибин наш – всем Архимедам архимед – ладно, русские слоны – самые толстые на свете – пусть, русские часы – самые быстрые в мире – стерпим, но уже с восторгом говорим, что наша русская мафия заполонила Америку, Европу, что она самая крутая и жестокая, что теснит других подонков... Тьфу!
Краснохарев поднял голову от своих расчетов, затуманенные глаза медленно сходились в фокусе:
– Святая правда, Илья Парфенович!.. Раз приехал из России, значит – русский? Знаем, какие русские понаехали! Разрешение на выезд брали в Израиль, мол, на родину, а все как один оказались в Бруклине, там ослиной мочой бензин разбавляют, да мацу без сертификатов продают!
Коломиец услышал смешок, с недоумением поднял голову, понял, сказал с пафосом:
– Как вы правы, Илья Парфенович! Я, со стороны работника культуры скажу, что порнозвезды уже заседают в парламенте, дочери профессоров мечтают о работе проституток, гомосеки уже не просто тоже люди, а чуть ли не лучшая часть человечества, ибо ломают старую мораль общества... В кино миллионеры женятся на профессионалках-проститутках, наемные убийцы оказываются лучше и порядочнее, чем добропорядочные граждане... Бог мой, до чего же евреи довели мир!