Ярость
Шрифт:
На выезде из Кремля человек, что сидел сзади, что-то бросил часовому. Тот вытянулся и взял под козырек. Его тяжелый взгляд ненавидяще прокатился по мне, как бульдозер по выставке в Измайловском. Мирошник угрюмо вел машину. Он тоже понял, что охрана ворот на стороне заговорщиков, ехал мрачный, брови сдвинулись на переносице. На его честном лице было написано крупными буквами, что он собирается как-то драться, спасать меня, дать себя убить, но не дать тем торжествовать победу над живым...
Голос сзади произнес:
– Как видите, все эти ухищрения с
– Кречета вам не достать, – сказал я.
Голос сказал довольно:
– Вот и хорошо, что на маневрах! Завтра соберется Государственная Дума, президента объявят низложенным.
– У него армия...
– Кречет не так крут и свиреп, как старается выглядеть. И каким подает себя на людях. На самом деле он не выступит против Думы, ибо это гражданская война. Он заскрипит зубами, но... поражение примет.
Я сам едва не заскрипел зубами, ибо этот мерзавец прав. Кречет не станет проливать кровь обманутых людей, даже если они его потащат на виселицу.
– Мы все знаем, что такое поражение для Кречета, – сказал я.
– Пуля в лоб, – согласился он. – По крайней мере наши руки будут чистыми. Он сам обещал пустить пулю в лоб.
– Но пистолет будет в вашей руке.
– Разве Россия не дороже?
Я промолчал, ответ очевиден, а машина вылетела на автостраду и неслась, нагло включив мигалку. Вперед выехала еще одна, расчищая дорогу и как бы принимая на себя удар, тоже с мигалкой, огромная и мощная, почему такие называют легковыми?
Глаза мне не завязывали, отсюда вывод, что живым выпускать не собираются. Разве что получив гарантии, что буду работать только на них, хотя даже не представляю, чтобы такие гарантии вообще существовали.
Асфальт блестел, отражая город в перевернутом виде. Я и днем не очень ориентируюсь, а ночью город совсем другой, незнакомый, таинственный.
Навстречу неслась лавина огней, вырастали до немыслимых размеров, а когда казалось, что мы сольемся в одной вспышке, огни исчезали где-то позади, а навстречу вспыхивали новые и новые. Машин не видно, только огни и мутные размытые силуэты, молочные шары дорожных огней, светящиеся странным неземным светом дорожные знаки и форма гаишников и дорожных рабочих.
Промелькнула тень от окружной дороги, но автострада не стала хуже, только сузилась, а через полчаса пошли одинаковые дома, типичные для подмосковных городов, только на тротуарах людей в одежде защитного цвета было больше, чем в гражданской.
Наконец впереди дорогу перегородил шлагбаум. Тонкий, символический, а на лавочке возле будки сидел старичок с газетой. Подслеповато поднял на нас глаза в толстой оправе, старенький и сгорбленный, этакий энкэвэдэшник двадцатых, который если и заметит, что что-то не так, то все же пропустит, но у следующего шлагбаума нарушителя встретит взвод автоматчиков, а сама рейка полосатая будет не из сосновой палки, а из железнодорожного рельса. Хоть и выкрашенная в тот же цвет.
– Привет, Семеныч, – сказал мужчина уважительно. – Скажи по линии всем. Везде отбой. Удача!
По тому, как разговаривал, я понял, что старик сторожил, а то и лично расстреливал проклятых белых генералов
Потом проселочная дорога, меня даже убаюкало. Очнулся, когда из темноты вынырнул бесшумный, как призрак, пятнистый охранник, даже рожа в зеленых пятнах, мгновенно окрылись дверцы, мне посветили фонариками в глаза так, что ослеп и даже оглох, а когда нещадный блеск исчез, в темноте долго летали огненные мухи. Машина двигалась, меня прижимало то к правому охраннику, то к левому, а впереди возникали, подсвеченные снизу плазменными огнями, странные металлические конструкции, чудовищно толстые, непонятные.
Пахло железом, бензином, мазутом, чем-то едким, а еще я чувствовал, как весь воздух здесь пропитан запахами патронов, пороха, оружейной смазки.
Ночь смотрела как огромное черное дуло. Я чувствовал, как на руках шевелятся волосы, вздуваются «гусики», Впереди был чужой враждебный мир, жестокий и нечеловечный.
Нас остановили еще дважды. Правда, лишь заглядывали в окна, даже документы не спрашивали. Стоило намотать на ус, что меня похитили не простые шавки, этих знают в лицо. Хорошо знают, иначе так не вытягивались бы во фрукт или фрякт, как это у них называется.
Дорога становилась все ухоженнее. Такое бывает только в местах, где дворника за неряшливо убранную территорию можно заставить собирать мусор зубами, а за косой взгляд – «встать-лечь», «упал-отжался», а потом еще ползком по грязной луже.
Наконец впереди вырос высокий забор, ворота металлические, огромные массивные, без всяких ажурных штук. Часовой посветил нам в лица фонариком, впервые потребовал документы. Старший протянул пластиковую карточку, бросил несколько слов, похожих на пароль, часовой исчез, видно было, как разговаривает по телефону. Затем ворота неспешно пошли в стороны. Карточку не вернул, похоже – одноразовая...
Навстречу поплыли приземистые сооружения, чуланы, ангары, затем просторное белое поле из бетонных плит. На вышках вспыхнули прожекторы. Яркий свет залил бетонное поле, к тому же узкие лучи мерно обшаривали территорию, высвечивая каждую пылинку.
Пока ехали, яркий луч дважды прошелся по машине, и она словно вспыхивала, свет был мертвенно ярок, как лазерная горелка. Остановились перед массивным зданием, крыша таяла в беззвездном небе. Мирошника вытащили, увели, а старший бросил мне небрежно:
– С ним будет все в порядке. Мы зря не переводим ценный материал.
– Да ну?
– Мы за Россию, – сказал он, – и этот шоферюга за Россию. Пусть лучше умрет, защищая ее... если придется, чем погибнет здесь глупо и бездарно.
Он указал на ступеньки. Сзади и с боков я слышал уверенное дыхание крепких мужчин. Они стояли так плотно, что я не смог бы сдвинуться и на ширину ступни.
Я выдохнул, против лома нет приема... окромя другого лома, а какой из меня лом против этих?
Коридор был по-казарменному прост, бравые десантники на каждом шагу ощупывали нас придирчивыми взглядами, в глазах читалось желание показать на этих штатских свое знание приемов, даже ходили молодцевато, расставив руки в стороны, будто им мешали прижиматься к бокам горы мускулатуры.