Чтение онлайн

– Понятное дело.

– Так что нам мешает? – вернулась к теме я.

– Да ничего! – как-то зло бросил мне Артем.

– То есть? Я могу остаться с тобой? – шальная надежда опьянила мозг, как доза адреналина.

– Со мной? – тупо переспросил он.

– С тобой.

– Почему бы и нет? – переспросил он и нервно закурил. Нет, не выглядит эта дикая истерика намерением. И не похож он на человека, который меня бы любил. Или хотя бы был готов принять в дар мою любовь. Из последних сил я сдерживала слезы. Пусть не сейчас. Пусть завтра. Еще день, еще два. Сколько выдержу. Только не сейчас.

– Мне надо пройтись, – бросил он и молниеносно вышел за дверь, оставив меня сидеть в пустой квартире.

– Артем, подожди! – бросилась я за ним. Но он уже сбегал по лестнице вниз. Я все-таки разрыдалась. Его не было уже три часа, когда мое терпение стало превращаться в раскаленные

угли внутри меня. Я поминутно прислушивалась к звукам за дверью. Я бы пошла его искать, если бы не боялась, что потом я не смогу уже вновь войти в эту дверь. К концу четвертого часа я нашла в серванте бутылку водки. В целях анестезии я выпила первую рюмку. В тех же целях я приняла и вторую. Через час я плакала пьяными слезами. Оплакивая свою горемычную судьбу, я выпила еще. Ближе к утру я отрубилась. Последнее воспоминание было о моем интимном контакте с унитазом. Мне было так плохо, как еще никогда в жизни. Моя душа рыдала от невыносимой жестокости мира, мои глаза не разбирали – где стены, где потолок или пол. Меня кружило, раскручивало и било о шкафы. Все вокруг раскачивалось и сливалось в размытую слезами точку. Мои воспоминания примерно на этом заканчивались. Когда пришел Артем, что он увидел, в каком я находилась при этом состоянии, а в каком он – не знаю. Мне хотелось забыться и я забылась. Не знаю, был ли вообще в ту ночь Артем, или это какой-то жестокий бес вместо него решил разрушить весь мой мир. Когда поздним утром я со стоном продрала глаза, то рядом с собой на тумбочке я обнаружила таблетку аспирина, стакан воды и записку. Сознание, отравленное бронебойной дозой спиртного, которого до того дня я и вовсе не пила, отказывалось принять и понять то, что было написано в ней. Много раз я прочитала ее прежде, чем поняла – конец. Буквы плясали, руки дрожали, тошнота подкатывала к горлу. «Алиса, так дальше продолжаться не может. Наша встреча была ошибкой. Я тебя не люблю, и жить с тобой не собираюсь. Никогда мне больше не звони, а лучше совсем выкинь все мои телефоны. Надеюсь, что вечером тебя в квартире уже не будет. И не пей так больше. Артем». Господи, как больно, подумала я. Больно прямо физически, больно везде. В каждой клетке моего тела, в каждом закоулке души. Я сжалась в комочек, превратилась в маленькую стеклянную колючку и впилась ее шипами сама в себя. С трудом выбравшись из кровати, я доползла до прихожей и начала обуваться. Все было ясно, и от каждой минуты пребывания в этом потерпевшем крушение корабле мне становилось все хуже и хуже. Записка жгла мне руки, буквы хохотали надо мной. «Не звони мне больше». Зачем он написал это, ведь и так я никогда не звонила. Ну конечно, ведь все эти три дня я была так навязчива. Говорила о любви, требовала обещаний. А вдобавок еще и отвратительно напилась. Но ведь я для него… Неважно. Я без сил рухнула на пол в прихожей и разрыдалась. Бумажка выпала из пальцев и больше я к ней никогда не прикасалась, хотя каждое слово впивалось в меня и я знала совершенно точно – мне никогда не забыть ни одного слова. Я собрала всю волю в кулак и вышла прочь, аккуратно захлопнув за собой дверь. Улица встретила меня ясным солнечным днем, веселыми лужами и мягким шелестом зеленых листьев. Я бродила по улицам, окруженная своим персональным облаком пыли, крупинки которого загораживали от меня и свет, и зелень, и людей. Горе, как черная дыра, засасывала меня в себя, отнимая все эмоции, все чувства и убивая меня. Я ходила, ходила, ходила, не зная, что теперь делать с собой. А потом случилось то, что случилось. И после того, что случилось, я умерла совсем. И вот тогда, когда я умерла совсем, я написала первые мои листки. Сама не знала, зачем. Мне не с кем было поговорить, а сохранять в себе все события тех дней оказалось выше моих сил. Я села, схватила тетрадь и написала нечто под названием «день Х». И после этого дня Артем исчез из моей жизни, как призрак. И Алиса Новацкая тоже. Она умерла, оставив после себя только Элис. Только Элис.

– Не стоит принимать все ее слова за чистую монету. Она попала в тяжелую ситуацию…

– Тяжелую? Вы называете это просто – тяжелая ситуация? – Миша аж захлебнулся возмущением.

– Почему бы это не назвать так? – отрешенно и холодно продолжил врач. Эта ситуация начинала его раздражать. Одно дело – беседовать с готовым к работе человеком, класть его на кушетку, предлагать варианты, давать советы. И совсем другое – вот так окунаться в драму, которая уже давно закончилась и оставила все максимально возможные тяжелые последствия. Окунуться, и при этом еще чего-то обещать человеку, надеющемуся все

эти последствия убрать. Наркоманы неизлечимы. Это является непреложным фактом в девяноста девяти процентах. Очень удобно измерять все в процентах, когда надо отгородиться от живого искалеченного человека. Что может поменяться оттого, что он влезет по шею в эту историю? Что может значить то обстоятельство, что со всей очевидностью можно выстроить ту цепь, тот путь, по которому провел рок эту девочку? Ну и что? Да, я знаю, почему она стала такой. Почему она теперь бесцельно шляется по городу, курит анашу и рыдает по ночам. Почему она решила тогда, что ее жизнь окончена. И что?

– Это же кошмар. Неужели можно просто пройти мимо и ничего не попробовать сделать? – Миша от бессилия ударил кулаком по столу.

– Что вы хотите, чтобы я сделал?

– Верните ее, – умолял он.

– Я не могу, – устало опустил плечи врач. – Она не хочет, вряд ли когда-то захочет вернуться.

– Почему?

– Потому что вернуть ее еще можно было тогда. Тогда, когда ей было шестнадцать лет. А теперь…

– Что теперь? Ей всего девятнадцать! Она прекрасная молодая женщина, у нее прелестная дочь, которую она даже не замечает. Она… – Миша тяжело сел на край стула и опустил глаза.

– Что?

– Она смотреть не хочет на мужчин, ей наверняка до сих пор больно.

– Без сомнения. Только проблема-то в том, что все процессы происходят исключительно на бессознательном уровне. И там же формировалось ее отношение к себе.

– Какое отношение?

– Она свято верит в то, что ее место – на самой грязной помойке этого мира.

– Не понимаю, – вытаращился Миша. – Как это на помойке? Она так хороша, поет, играет на гитаре. С ней интересно, они обаятельна…

– Это вы так ее воспринимаете. Возможно, что в реальности есть еще немало людей, которые воспримут ее также, как и вы. Но мы говорим о ее внутреннем пространстве. Вот в нем ее место – на помойке. И это не имеет никакого отношения к ее подлинным душевным качествам и иным характеристикам. Вот в чем проблема.

– Бред какой-то. Но почему? – Миша принялся с яростью расчерчивать лист бумаги. Психоаналитик с пониманием посмотрел на жирные линии. Вот анализировать такие художества – его профиль. А бороться с косностью и непроходимой тупостью этого социума он не подписывался. Достаточно того, что его личные дети не соприкоснулись с такой родительской слепотой. Можно надеяться, и внуки тоже получат максимум понимания и поддержки в переходном возрасте. Но вокруг огромное количество детей, переломанных также, как и эта Алиса. И ничего с этим он поделать не мог. И не хотел.

– Как бы вам объяснить. Давайте пойдем сначала. Уже можно делать некоторые первичные выводы. Только не думайте, что, разобравшись, вы сразу же побежите и все вернете на свои места. Такого не бывает.

– Я понимаю.

– Тогда слушайте. Помните, вы рассказывали мне о безобразной сцене у нее дома.

– Когда приперся тот придурок, который ее увез.

– Да. Кстати, я все-таки допускаю, что именно он, судя по ее записям, вышвырнул ее из своей жизни.

– Ужас. Невозможно поверить…

– Во что? Что иные особи мужского полу способны нанести болезненный удар, даже не заметив? Это вас удивляет? А по статистике такие травмы переносят практически все девочки. И, между прочим, мальчики тоже. Никакой особенной разницы. И не в этом, собственно, дело. Вернее, не только в этом.

– А в чем?

– Если можно судить по вашим воспоминаниям, ее родители устроили тогда ей безобразную сцену.

– Очень. Обзывали чуть ли не проституткой. И ведь мы не в постели валялись, а чай пили.

– Именно. То есть, она не давала им реального повода предполагать, что пошла по так называемой наклонной?

– Никакого. Мы же тогда очень близко общались. Она просто играла в театре, училась петь, проводила много времени со мной. Мы встречались, как обычная пара.

– Я вам поясню. По-видимому, ее родители не смогли правильно перестроить отношения с дочкой, когда та выросла. Не смогли принять ее как взрослую женщину.

– Это уж точно, – фыркнул Миша. – Какая там женщина! Грязь из-под ногтей – не больше!

– И надо думать, что подобное отношение ей демонстрировалось в течение довольно долгого времени.

– Она немного рассказывала, но упоминала. И о брате, и о родителях, которые как ополоумели и бросаются на нее постоянно. Прямо хоть домой не ходи.

– На самом деле такая реакция вызвана страхом потерять ребенка, страхом, что с ним что-то случится. И иногда страхом потерять семью, если отношения между родителями реально связаны только детьми.

– Она говорила, что когда она уехала в Питер, родители развелись.