Чтение онлайн

– Нет, так я сопьюсь. – подумала я. Янка Дягилева погибла молодой, но вовсе не была спившимся бомжем. Я тоже хочу ярко гореть, а не тускло квасить. Поэтому я потратила некоторое время на поиск зимовки.

– Знаешь, в паре остановок от Белорусского вокзала живет один правильный кадр. Данила зовут. У него свой флэт. Если доболтаешься, даст перебиться, – посоветовал мне один залетный кислотник из Питера.

– А как мне с ним объясниться? – спросила я.

– Скажи, что ты системная. Тебе нужно только на ночь вписаться. Предложи что-нибудь.

– Что?

– Еду, помощь. Уборку. Или травы ему привези.

– И пустит.

– Наверняка. Ты тихая приятная мадам, отчего не пустить. Не пропадать же тебе зимой, в самом деле. Ты ж из наших.

– Из наших? – переспросила я, а на сердце у меня потеплела. Вот она я, одетая в изрисованные и рваные джинсы, с гитарой и сигаретой в зубах. Ничего приличного, одно непотребство. Но есть кто-то, кто говорит – ты из наших, Элис. Вот тебе адрес. Живи, там тебя примут. Так я поехала на платформу Тестовскую, к Даниле. И прожила у него до конца октября. До той поры, пока

к нему из Питера не приехал его старый знакомый. Известный в определенных кругах деятель, загадочный и отвязный. Лекс.

Не так часто можно встретить квартиры, в которых нет дополнительных обстоятельств. Имеются в виду мамаши, папаши, тетки, свекры, сватья, братья или еще какая-нибудь нечисть. Те, кто однозначно не позволят обитать в квартире куче непонятного, странного вида народу. Всячески воспрепятствуют подобного вида гостям. Соответственно, такие хатки – большая редкость. И еще, хозяин так называемой системной квартиры должен быть человеком терпимым, неприхотливым в быту и нетребовательным к тем, кто забредет в его жилье, получив адрес и что-то типа паролей у тех, кто когда-то сам ночевал или знал того, кто когда-то сам ночевал, или слышал, что там ночевал кто-то, когда-то и предполагает, что там можно переночевать до сих пор. Хозяин системной квартиры вовсе не обязан пускать к себе всех, кто только заявится, однако бывают случаи, когда он никак не сможет воспрепятствовать их вселению. Бывали случаи, когда из, скажем, Новгорода ночью, на собаках или автостопом до Москвы приплетались усталые бородатые люди с рюкзаками, полными шмоток и шмали. Они еле дотаскивали себя до двери и видели ее запертой, а из системной квартиры не доносилось ни звука. Вполне возможно, хозяин просто спит. А может, он в это время сам добирается автостопом до Новгорода, чтобы навестить этих самых (или других) людей. Но что же делать тем, кто уже дошел и очень хочет выспаться и сбросить эти набитые незаконным товаром рюкзаки? Ответ в основном прост и очевиден – они выбивают дверь, стараясь ее не повредить сильно, затем отдыхают и ложатся спать. Это в том случае, когда они трезвые. Достаточно редкий случай. В других случаях они выбивают дверь, не думая о том, чтобы она по возможности осталась цела. Зачем? Поэтому хозяин системной квартиры однозначно должен обладать долготерпением и некоторым философским взглядом на жизнь. Он должен понимать, что вход в систему стоит рубль, а вот выход – нескольких сотен баксов и кучи проблем. Если единожды он распахнул свои двери для антисоциальных гостей со всех концов света, то закрыть их просто так не получится Долгие годы вереницы гостей разной степени адекватности будут теребить его покой, то выбивая двери, то влезая в окна, то посреди ночи разрывая звоном и стуком барабанные перепонки и будя всех соседей. Еще хозяину не должны быть присущи алчность и стремление к комфорту, так как любые предметы роскоши – такие, как диван, коврик, ваза или радиоприемник, у него наверняка сопрут. Не по злобе душевной, а исключительно от крайних жизненных обстоятельств. Потому только, что людей в этих самых крайних жизненных обстоятельствах там обретается по три на дню минимум. Любовь к порядку, чистоте, уюту, равно как и тяга к уединению, одиночеству не приветствуется, так как создает посетителям системной квартиры дополнительные проблемы. Единственное, что исключительно одобряется всеми – так это тяга к уходу в параллельную реальность. Возможностей и ресурсов для ежедневного перехода хозяину системной площади создадут массу. Поощряется также полигамная наркоориентация. То есть, чтобы хозяин с одинаковым энтузиазмом приветствовал и траву любого пошиба (гашиш, шишки, анаша, ганжубас, Марь Иванна и т.д.), и кислоту как Питерского (ПиСиПи), так и любого другого разлива, и эфедриновые стимуляторы типа Винта, Перветина и прочих отбивающихся на бензине, сложно варящихся с использованием фосфора, йода и соляной кислоты допингов. Ну и чтобы эйфоричных производных мака тоже не избегал. Героин, опий, маковая солома, молоко, смола, черняшка. В идеале, хозяин флэта не должен быть слишком уж адекватным. Вполне сойдет и полусумасшедший от постоянного приема допингов нездорового вида призрак. Но это хозяин системной квартиры в идеале. На практике, конечно, не все так красиво и прекрасно. Когда я впервые села в электричку на Белорусском вокзале и под песенку Цоя «Электричка везет меня туда, туда, куда я не хочу», приехала на платформу под смешным названием «Тестовская», то была совершенно не готова к зрелищу, ожидающему меня. Интересное дело, я ехала всего пятнадцать минут и как-то умудрилась приехать в глухую деревню или поселок. Выходишь из электрички, перебираешься на противоположную сторону и идешь по селу. На лавочках в драных тапках загорают мужики пьяно-расслабленного содержания. Из распахнутых окон щербатых стареньких пятиэтажек разлапистые бабы в цветастых халатах орут:

– Сенька, гад. Быстро домой! Пьянь. – В глубине дворов виднеется облупленный стол, на котором группа товарищей напряженно режется в домино. Слышны возгласы:

– Рыба. Рыбочка, мать твою! – Пивной ларек визуально отцентровывает этот пятачок, словно являя собой столицу маленькой пивной республики. Правда, термин «Пивная республика Тестовская», я узнала позже, так именовал этот район сам Данила Тестовский. А в тот ясный и теплый сентябрьский денек я шла и не могла понять, почему же тут так тихо и безмятежно. Может, из-за отсутствия даже намека на дорожное движение, так как Тестовская была отграничена от суетливого московского пространства практически со всех сторон. Железная дорога с одной стороны, Москва-река с другой, заборы промзоны и трамвайное депо с третьей и, наконец, заброшенная ветка железной дороги с четвертой. Нет, дороги под автомобили там, конечно были,

как и в деревнях, я думаю. Просто по ним ездили только те редкие местные мужики, которым было куда ездить и на чем. А поскольку решающее мужское большинство Пивной республики не работало или работало на этом самом трамвайном депо и в промзонах, то в квартале стояла тишина. Если бы там прошлась бы по улице лошадь или, скажем, корова – я бы ничуть не удивилась. И главное, тут ритм жизни был совершенно не московским. Люди никуда не спешили, ни к чему особенному не стремились. Жили, играли в домино, варили борщи и пили пиво. А ведь, между тем, это был практически центр Москвы. Географически, так сказать. Когда я немного освоилась у Данилы, он повел меня гулять по району. Мы забрались по откосу к старой ветке железки. Там стояли ржавые вагоны, пустые и манящие. Когда я по ним бежала, они каждый мой шаг озвучивали гулкими железными завываниями. Мы пошли по путям, заросшим травой, и вышли на старый заброшенный мост. Москва-река плескалась далеко внизу, сквозь ограждения были видны ее волны. Было страшно и захватывающе, а когда мы перебрались-таки на другой берег, то я обнаружила, что стою на Кутузовском проспекте, вокруг меня несутся невесть куда страшные черные тонированные машины. По тротуарам бегут, опустив глаза, измученные люди с серым цветом лица. Я в Москве. Долго еще меня потрясал этот переход от тишины и покоя деревни к суете столицы. Но это все было потом, а в тот день я подошла к облупленной кирпичной пятиэтажке, поднялась на третий этаж и позвонила в звонок. Я сразу же поняла, в какую мне квартиру. Она не нуждалась в дополнительных опознавательных признаках типа номера. Изломанная, с дыркой вместо звонка, запертая, по-видимому, изнутри на щеколду или еще на что-то непонятное, расписанная шедеврами человеческой мысли и творческого порыва. Изнутри был слышен приглушенный разговор. Значит, кто-то там есть, слава Богу.

– Привет! – улыбнулась я темному пятну с длинными волосами.

– Ты кто? – спросило оно.

– Я Элис. Ты меня не знаешь. Я от …

– Мне параллельно. Чего надо?

– Ты Данила.

– Допустим. И что? – я испугалась. Он не был настроен благодушно, а я как-то уже настроилась ночевать в приличных условиях.

– Ничего. Вроде ты можешь выручить человека на пару дней.

– Могу. – Неожиданно легко кивнул он и распахнул дверь, давая мне пройти. Конечно, по поводу приличных условий я сильно ошиблась. Легкий шок и реальное желание убежать вдаль. Но поскольку бежать было некуда – я прошла внутрь и присела. На пол, так как больше было некуда.

– И что ты, Элис, хочешь сказать?

– Мне негде жить. – Честно призналась я. Хотя моя уверенность в том, что я смогу жить тут, таяла на глазах. Однокомнатная квартира, в которой с комфортом расположилось где-то пятнадцать человек, была меблирована одним диваном, на котором поместилось около пяти-шести человек. Книжные полки, по которым ползали тараканы, стены, на обоях которых запечатлелись разномастные художественные произведения в стиле творчества Дали, этюды из серии «Пауки, шприцы и небеса», надписи разного размера (от простых записей шариковой ручкой до серьезных наскальных стихов, где каждая буква размером с книгу).

«Меня тянет к луне». (маленькая заметка около на стене около входа. Рядом автор попытался изобразить свой полет к луне. Стиль – граффити с использованием элементов сюрреализма)

«Всего отрадней прыгнуть из окна, отринув тьму…» (Романтично. Исполнено в цвете, буквы переплетены между собой наподобие арабской вязи. Старательно, явно долго. Эти характерно-красивые заметки я нашла и в туалете, и около балкона. Их автор явно бывал у Данилы неоднократно. Интересно, кто написал это. Думаю, нам было бы, о чем поговорить)

«У меня болят вены» (тоненький росчерк, то ли ручкой, то ли карандашом. Реальный крик души. Рядом, по-моему, можно даже идентифицировать капли крови).

И крупным планом прямо над диваном нанесено чье-то сильное переживание. Черная тушь стекает с краев букв, ряды неровные, ломаные. Восклицательные знаки отражают яростный порыв души.

Проснулся – а в ваннеБлюет чувак голый!Вокруг одни глюки!Во всех углах – мыши!

Вот такой белый стих. Ни рифмы, ни смысла. Там было много чего еще, того, что я рассматривала в те дни и недели, что провела в доме Данилы. Но в тот, первый день, я просто сидела на полу среди кучи людей и понимала, что здесь я – своя.

– Курить будешь? – спросил меня кто-то бородатый.

– Конечно, – кивнула я.

– Держи. Тебе лет сколько?

– Семнадцать.

– Пожрать у тебя ничего нет? – спросил меня длинноволосый Данила. При свете дня он смотрелся не так пугающе, как в темноте коридора. Хотя…Ему было лет двадцать пять на вид. Вполне взрослый чувак. Длинные волосы выглядели так, словно последний раз их мыли где-то в прошлом году. Бледный цвет лица пугающе дополнялся страшно нездоровыми кругами под глазами. Он был худощав, гнулся во все стороны, как кукла из резины. Неестественно долго мог сидеть в позе лотоса, переплетя ноги так, как мне никогда бы не удалось.

– ПОЖРАТЬ? – переспросил он, трясанув меня за плечо. Я дернулась и открыла рюкзак. Оттуда я достала тушенку, макароны и хлеб.

– Другое дело, – довольный Данила оглядел провизию. – Готовь.

– Я?

– А кто? У нас самообслуживание.

Я пошла на кухню – маленькое шестиметровое помещение с тараканами, уже не боящимися света дня. Из крана все время текла струйка горячей воды, отчего было жарко и влажно. Горела конфорка, газовый синий цветок. В двух шкафчиках я нашла две алюминиевые кастрюли, алюминиевые ложки, явно украденные из какой-то столовой, сковородку, возрастом старше меня и несколько отбитых кружек без ручек. На этом все. Я поставила вариться макароны, перемешала их с тушенкой. Наломала хлеб.