Вор Города. Невольник
Шрифт:
— К делу, — согласился Алой. — Мне требуется, чтобы ты проник в темницы Рачьего острова. Проник и спас моего агента.
— Ха, ха, ха, — Галент несколько раз громко хлопнул в ладоши, — твой юмор, как бы сказать, сродни целомудрию падшей женщины! Не знаю, как еще выразиться…
— Я серьезен.
— Да ну! Я, если ты не заметил, тоже. Может ты предложишь еще отправиться на поиски Ковчега? М? Почему нет?! После инквизиторской тюрьмы мне ничего не страшно будет!
— Я бы продолжил выслушивать твой сарказм, если бы видел необходимым убеждать тебя. Но, — Алой развел руками и грустно улыбнулся, —
— А не пошел бы ты, это ж самоубийство! Лучше уж сдохнуть тут…
— Как пожелаешь, — шаман указал на цветок, который только что слопал муху, — подойди и взгляни.
— Я не флорист или как это по-вашему зовется, — огрызнулся вор.
Но Алой настоял на своем, применив силу. Мох под ногами вора ожил, расступился в стороны, и на вора набросились корни, покрытые острыми шипами. Галент взвизгнул и попытался оторвать от себя этих кровопийц, но только зря поранил руки. Корни взлетели верх по ногам, заползли под одежду, царапая и раня кожу. Они были влажными, пульсирующими, словно и не корни, а щупальца моллюска.
— Отпусти меня магическое отродье! — орал вор.
Корни перетащили вора ближе к цветам, чтобы он мог на них полюбоваться. Галент отвернулся, зажал свободной рукой нос, опасаясь отравленной пыльцы, но шаман не собирался его травить. Алой хотел показать судьбу тех, кто приглянулся лесному богу.
От цветов нестерпимо несло гниющим мясом, одуряющий запах душил и лишал воли. Галент дернулся, но вскоре затих, обратив внимание на то, что находилось в земле.
Цветы и кустарники росли прямо на телах все еще живых людей, языческая магия не подпускала к ним смерть, поддерживала жизнь и питала растения. Галент отпрянул было, заметив белое страдальческое лицо, мелькнувшее между листов, но затем нагнулся, чтобы рассмотреть. Любопытство заставило его это сделать, естественная брезгливость не могла остановить вора. Ведь это был мир магии, ее чистое проявление в реальности.
Алой подошел к вору и раздвинул листья и ветви, чтобы вор мог увидеть все своими глазами.
Стебли росли прямо из тела похороненного в почве человека, на котором еще сохранились истлевшие храмовые одежды. Под кожей у живого мертвеца двигались корни, словно черви, они напоминали вены — по ним так же тек живительный сок. Насекомые нашли приют в складках кожи, в глазницах и рту, из ушей торчали белесые нити грибницы.
— Это наш старый друг, — пояснил Алой, — другие выглядят лучше. Могут даже разговаривать.
Шаман смотрел на вора, но ничего не мог прочитать по его окаменевшему лицу.
— Ужасно, не правда ли?
Вор не ответил, в этот момент он боролся с тошнотой, да и страшно было открывать рот в языческом капище. Того глядишь туда что-нибудь заберется, да устроит гнездо… как у этого священника.
— Творения Создателя лучше всего защищают нас от его внимания. Это вынужденная мера, просто мимикрия.
— Вижу, что не зря вас отправляли на костер, — ответил, наконец, Галент.
— Хочешь вернуться в лоно Церкви? Позднова-то одумался, мальчик.
— Шел бы ты, кормил червей.
— Я рассчитываю добиться этой милости с твоей помощи.
Галент вопросительно уставился на шамана, но тот только сказал:
— Помоги мне, и
— Это вы сожгли Дука, да? — неожиданно яростно спросил Галент.
— Кого? А, того механиста, — Алой усмехнулся и отвернулся.
— Так да?! Говори!
— Кто ты такой, чтобы задавать мне вопросы? И не все ли равно, что я отвечу? В Городе довольно сил, способных сотворить подобное. А мы предпочитаем смотреть на все издалека и не вмешиваться. До поры.
Алой отошел обратно в центр зала и отвел вора от цветов трупоедов, но запах, казалось, последовал за ними. Мертвенный туман начал подниматься от цветов и приближаться к вору.
— У тебя мало времени, — заметил Алой. — Согласен на работу?
— Сто тысяч золотом! — проорал Галент, не в силах терпеть более этот смрад.
— Золото? А! Плата?! Ну, знаешь, вор, не кажется ли тебе верным, поработать на меня просто так. Ради идеалов?
— Да пошел ты!..
— Но-но, — шаман погрозил пальцем, — не следует ссориться со своим благодетелем, — он захихикал, — я ведь могу и расстроиться.
Галент приоткрыл глаза и заметил, что язычник изменился. Он не светился, не отрастил себе рогов, но шаман постоянно двигался, едва заметно, скорее дергался. Как те корни, под кожей вечноумирающего священника. Эти конвульсии казались порождением хаотичных сил, но таковыми не являлись. Они больше походили на танец, чей ритм вор не мог заметить.
Алой плотоядно улыбался и смотрел на вора исподлобья.
— Что от меня надо?! — спросил Галент.
Туман подбирался все ближе, воздуха не хватало — все занимал запах разложения. Вору казалось, что он слышит голос мучимого священника, скорее шепот, но то были нечеловеческие слова. На таком же языке говорил Алой, когда творил свою магию.
— Проникнуть в темницу инквизиции на Рачьем острове, монастырь Святого Антония, как ты понимаешь, — вор хихикнул, вот уж повезло. Алой продолжил: — Монастырь там один, не ошибешься дверью. Не знаю, где содержится мой друг, это ты должен разузнать сам.
— Имя?!
— У нас звали его Вериска, но не думаю, что он называл это имя палачам своим. Поймали его в начале осени, так что я не ведаю, жив он или мертв.
— Да шевели ж ты языком, хренов дикарь! — завопил Галент.
Туман щупальцем коснулся его ноги, прожег ткань и впился в ногу, как комар. Больно не было, даже приятно, словно из него не жизнь сосали, а наоборот наполняли пустую оболочку смыслом, целью и тому подобной духовной дребеденью. Но вор не позволял себе поддаваться, это такой же яд, как и наркотик — ослепляет, блокирует разум и поселяется внутри.
— Куда мне спешить, ведь дерзок ты, малыш!
Галент взвыл и прикусил губу. Алой расхохотался и продолжил будничным тоном:
— В начале осени, ага? Так вот поймали его в Демиусе, когда он пытался проникнуть на захваченную армией территорию. Собирал для меня кой-какую информацию, да не повезло, сгинул. Вот вернуть его надо, Галент, ты же понимаешь, куда я без своего друга? У нас, в отличии от горожан, еще крепки семейные узы, мы не бросаем своих детей в канавы, словно мусор. Да не мог я спасти Вериску, инквизиторы сильны, хитры. — Алой переменился в лице, — Несносные, заносчивые ублюдки!