Ветта
Шрифт:
Юноша не переносил жару, особенно теперь, когда был вынужден постоянно находиться в инвалидном кресле. Будь у него ноги, он бы сейчас отправился в центр парка, где бил струями небольшой фонтан, и окунулся бы головой в тонкую стену воды... Юноша почти ощущал холодные капли, стекающие по его щекам и подбородку, чувствовал трепет в груди от внезапного переохлаждения головы, и просто мечтал, чтобы открыв рот, почувствовать, как туда попадает вода. Внезапно, в глазах у Геворга потемнело, и он понял, что падает вниз. Попытавшись схватиться руками за кресло, юноша с удивлением отметил, что его ладони прошли сквозь подлокотники и упёрлись в щербленный асфальт. Геворг теперь стоял на коленях, или ему так казалось... Только
Вокруг стояли люди с круглыми, как яблоки, блестящими на солнце глазами и пялились на него. Это было так отвратительно, что Геворга стошнило. На затылок ему полилась вода, он почувствовал струи у себя на глазах, щеках и подбородке, и его снова вырвало. Стало чуть легче, но жара, казалось, стала только гуще, и теперь кутала Геворга в свой плотный кокон.
– О, Боже!
Это вскрикнул отец, уронив бутылку воды на асфальт. Люди расступились, пропуская его к сыну, и кто-то ободряюще сказал, что скорая уже едет, но Пшемек, казалось, ничего не слышал и не видел вокруг: он упал на колени и подхватил сына на руки, прижимая к себе, как ребёнка. Один из зевак протянул ему распечатанную бутылку, и Пшемек осторожно смочил откинутую голову Геворга и грудь, где бешено колотилось горячее сердце. Когда приехала скорая помощь, юноша уже начал приходить в себя, но всё ещё чувствовал головокружение и слабость. В больнице поставили диагноз - тепловой удар; посоветовали меньше находиться на солнце, не выходить из дома в полдневные часы и пить больше жидкости. Перепуганный Пшемек тотчас отвёз Геворга в университетскую квартиру и до самого вечера хлопотал над ним, как наседка над цыплёнком.
Когда жара немного спала, и на улицу легли густые вечерние тени, Пшемек начал собирать вещи: им нужно было успеть на одиннадцатичасовой поезд - билеты были куплены заранее. Геворг вяло наблюдал сборы отца, лёжа на диване, и ничего не говорил. Но когда Пшемек развернул кресло и начал поднимать сына, чтобы усадить в него, Геворг вдруг заупрямился. Старик решил, что сыну опять нехорошо, заторопился, схватил его за лоб, проверяя нет ли температуры, и вдруг услышал мрачный голос Геворга:
– Я никуда не поеду.
– Ты в порядке? Принести воды?- засуетился Пшемек, но рассерженный сын выбил стакан из рук отца и заорал на всю квартиру:
– Оставь меня в покое! Я никуда не поеду! Ты иди на поезд и сдай мой билет. Привезёшь вещи, как только сможешь.
– Что?!
Сирумем нахмурился и решительно схватился за ручки кресла, толкая его к выходу, но Геворг упёрся руками в дверной косяк. В руках силы у него хватало, и юноша сумел захлопнуть дверь и оттолкнуть отца.
– Не смей больше меня трогать! Я сказал, что остаюсь, я так хочу! Видеть больше не могу Тырго-Теуш! Меня тошнит от этого городка и от тебя! Понятно?!
В Пшемеке взыграла гордость. Он подхватил сумку, вытряхнул из неё сменные вещи сына и вышел прочь из квартиры, хлопнув дверью.
Три дня Геворг провёл один в пустой квартире. Несколько раз он выбирался на улицу купить продуктов, с трудом преодолевая крутой инвалидный пандус в подъезде. Само его наличие говорило о благих намерениях администрации города, однако крутизна подъёма вызывала некоторое сомнение в благоразумности строителей: складывалось впечатление, будто они готовили очередную команду инвалидов-покорителей Эвереста. Тем не менее, Геворг довольно быстро приспособился к подъёму, и лишь сильнее уверился в своём желании остаться одному в городе. На третий день приехал отец с двумя огромными сумками: привёз вещи Геворга и свои. Он довёл до сведения сына, что уволился с работы, и собирается
Пшемек выглядел обиженным и напуганным, было ясно, что он пришёл в ужас от собственной глупости, когда понял, что поезд увозит его домой одного. Вероятнее всего, отец не спал всё время, пока разбирался с делами в Тыргу-Теуше, и представлял себе ужасные картины. А Геворг, вместо того, чтобы извиниться, не брал телефон, или сбрасывал звонки, - тем самым давая отцу понять, что он всё ещё жив, и испытывая при этом озлобленное удовольствие.
Вопреки здравому смыслу, юноша винил отца за то, что тот оставил его в чужом городе одного. Преодолевая насущные трудности, Геворг словно доказывал, что вполне может позаботиться о себе сам. Задней мыслью он понимал, что его вероломное поведение лишено всякого смысла, но в этом комплексе брошенного человека Геворг черпал какое-то мазохистское наслаждение.
Однако когда Пшемек, наконец, приехал, и юноша увидел жалкое состояние отца, его пронзило глубокое чувство вины. Он бросился к нему со слезами на глазах и просил прощения искренне, как в детстве. Растроганный Пшемек тут же всё простил и просил прощения сам. Примирение отца и сына сблизило их на тот короткий вечер, но как оказалось, Геворг твёрдо решил остаться один в Ворцлаве, и никакие уговоры Пшемека не могли сломить волю юноши. Он упрямо твердил, что со всем справится, и просил отца ехать домой. Несколько дней упрямства и ни к чему не ведущих разговоров привели лишь к тому, что Пшемек, скрепя сердце, купил билет в Тырго-Теуш и предупредил, что будет звонить каждый день, и если только Геворг не возьмёт трубку - тут же примчится назад. Юноша поблагодарил отца, а также попросил не говорить матери о том, где он. Пшемек согласился и с этим решением сына, чувствуя, что должен отпустить его, если хочет и дальше поддерживать с сыном добрые отношения. То, каким Геворг стал после аварии, пугало Пшемека, но он ничего не мог сделать для него, только наблюдать со стороны и надеяться...
Так началась самостоятельная жизнь Геворга в новом незнакомом городе.
Ворцлав оказался шумным, но приветливым городком: повсюду суетились незнакомые люди, куда-то спешили непрерывные ручейки автомобилей и с каждого прилавка старинных магазинчиков, открывающих свои витрины прямо на улицу, на Геворга смотрели невинными жёлтыми глазками пушистые букеты цветов. Цветы здесь были повсюду - жители города уделяли им особенное внимание: разбивали клумбы вместо пресловутых газонов, высаживали их на оконных подвесках, в многочисленных каменных вазах... Наверное, на каждом углу здесь стояли аккуратные бабушки с неизменными улыбками на сморщенных лицах и с букетиками цветов в дрожащих руках.
Размышляя потом обо всём случившемся, Геворг догадался, что именно этот до смешного трогательный факт заставил его обратить внимание на ту старуху. Он катился вдоль бакалейных магазинчиков и с удовольствием разглядывал всё вокруг: деревья, машины, усатых продавцов, которые на незнакомом языке шутливо переругивались между собой. На коленях у Геворга лежал пакет с продуктами, а в кармане было пусто, как вдруг прямо перед ним, словно из ниоткуда, возникла сгорбленная старуха в обтрёпанной грязной юбке и плюшевом ватнике без рукавов.
– Купи букетик!- противным голосом задребезжала она, и Геворг невольно отшатнулся от ядрёного старческого запаха, ударившего в нос.
В руках у "бабули" торчал пучок синих и розовых сентябрин.
– У меня нет денег!- с облегчением воскликнул юноша, понимая, что ему и лгать не нужно - денег действительно не было, а букет покупать не хотелось.
– Помоги бабушке, сынок,- проскрипело вонючее существо,- давай я возьму два апельсина, а ты взамен мои цветы.
Деваться было некуда, и Геворг достал из пакета два оранжевых мячика: