Век чудес
Шрифт:
Сет пожал плечами и ничего не ответил.
Я встала со скамейки, чтобы посмотреть самой.
В клетке стояла мисочка с уже потемневшими, но так и нетронутыми яблочными дольками, вокруг которых энергично извивались мучные хрущаки. По словам Сильвии, они составляли основной рацион зябликов.
— Они не едят, — заметила я.
— Может, их недавно кормили, — ответил Сет.
— Или это эпидемия.
Оказавшись рядом с Сетом, я почувствовала, что от него пахнет мылом. Майка у него была совсем мятая, словно в результате перенесенных страданий обычай гладить
Сверху доносились шаги Сильвии. Метроном продолжать стучать, отмеряя время своим дедовским способом.
В клетке, на устланном газетой полу, сидел Адажио, похожий на миниатюрную курочку.
— Что-то он неважно выглядит, — продолжила я.
Сет постучал пальцем по прутьям:
— Эй, малыш, привет. Ты как там?
Шум взволновал вторую, здоровую птицу, которая немедленно повернула к нам голову. Приболевший Адажио никак не отреагировал.
Сет оглянулся, не идет ли Сильвия. Затем отпер дверцу клетки, открыл ее, осторожно просунул руку внутрь и легко коснулся зяблика. Тельце Адажио закачалось от слабого толчка, как яйцо. Сет отдернул пальцы.
— Черт, он умер.
— Ты уверен? — спросила я.
— Абсолютно.
— Это эпидемия.
— Может, да, а может, и нет. Может, он просто заболел чем-нибудь обычным и умер.
Мы услышали, как наверху распахнулась и захлопнулась дверь спальни. Сет закрыл клетку. Мы молча посмотрели друг на друга, словно заключили безмолвный договор, как вести себя в сложившейся ситуации.
Другая птица беспомощно забила крыльями под куполом клетки. Мне стало ужасно ее жаль. Теперь она осталась одна в своем мирке.
На лестнице послышались шаги Сильвии. Ее рука скользнула по перилам, и беспроводной телефон вернулся в крепление на кухонной столешнице.
— Что случилось? — спросила она, сняв заколку и снова собирая волосы.
— Ничего, — ответил Сет, который опять уселся в старое кожаное кресло и свесил длинные руки с подлокотников.
— Мы просто рассматривали твоих зябликов, — сказала я.
— Перестань за них переживать, они в полном порядке. — И Сильвия сделала такой жест, будто прогоняла муху.
Затем она извинилась, что мой урок оказался таким коротким, и предложила Сету начать занятие.
Собираясь, я тщетно пыталась перехватить его взгляд. Но он не смотрел в мою сторону. Я сгребла тетради в охапку и ушла, не зная, что переступить порог этого дома мне доведется еще лишь пару раз в жизни.
Замедление познакомило меня с повадками смерти: трупы птиц теряли объем и высыхали в течение нескольких дней, а потом становились плоскими и просто исчезали, оставляя на память только перья и лапки.
Небо с парой нежных продолговатых облаков казалось безупречно синим. На естествознании мы уже начали изучать атмосферные слои, и я знала названия всех видов облаков. Эти были перистые, самые высокие и тонкие.
Еще я знала, что намного выше облаков, в трехстах километрах над моей головой, шестеро космонавтов — четверо американцев и двое русских — застряли на космической станции. Запуск ракеты, которая должна была их забрать, отложили
Когда я переходила улицу, в эвкалиптах и соснах зашумел свежий морской бриз. Над головой пролетел одинокий воробей. Я сорвала с лужайки одуванчик, встряхнула его, и он разлетелся по ветру. Наш кот Тони спал, развалившись па крыльце пузом кверху. Подъездные дорожки поблескивали на солнце. Где-то лаяла собака. Я подумала о Ханне и о том, чем она сейчас занята в Юге. Это был один из последних настоящих дней.
9
На Земле всегда существовали уголки, где солнцу нельзя доверять, а сутки не зависят от восходов и закатов этой звезды. На каких-то далеких широтах солнце садится в декабре и поднимается только по окончании зимы. Лето там превращается в бесконечную солнечную петлю с безжалостным светилом посреди ночного июньского неба.
Древние рыбацкие поселения Северной Скандинавии, обледенелые равнины Сибири, инуитские деревни Канады и Аляски — в этих суровых местах даже деревья растут неохотно, а местные жители воспринимают понятия «день» и «ночь» с долей условности. Утро там не всегда приносит с собой свет, и далеко не всякая ночь — темная.
Теперь и нам, южанам, предстояло испытать то, что давно знакомо людям, живущим под полуночным солнцем.
Ночью через две недели после начала замедления комментаторы прервали плановые трансляции чрезвычайным сообщением. Мне запомнился предваряющий экстренные новости трубный звук, прорвавшийся сквозь гул толпы болельщиков. Передавали седьмой матч ежегодного чемпионата по бейсболу.
— Господи, ну что там еще? — вздохнула мама.
Мы смотрели игру за ужином: тарелки с сырной пиццей «Белизарио» дымились у нас на коленях. День выдался хорошим — ближе к вечеру я получила от Ханны веселую открытку с изображением пустыни. Мама чуть-чуть расслабилась. Папа потягивал пиво. В морозилке ждал своего часа десерт со сливками. Любой идущий мимо дома человек понял бы наше настроение по доносящимся из окна звукам: пронзительный свист мяча, атакующего биту, и звон родительских бокалов. Мы чувствовали себя совершенно счастливыми.
Мама отставила тарелку на кофейный столик и убрала волосы назад, будто бы для того, чтобы лучше слышать новости. Седина у корней увеличивалась с каждым днем. Мама пропустила ежемесячную процедуру окраски, а замедление не сказывалось на скорости роста волос.
Отец сидел на диване рядом с ней, поджав губы. Затем он медленно сделал глоток пива.
Снаружи сияло все то же яркое небо. Длина суток уже перевалила за тридцать часов. Замедление не сдавало позиций.
— Может, они поняли, как все наладить, — предположила я с пола, где лежала на животе рядом с кошками.