Чтение онлайн

Мы импровизировали. Мы приспосабливались. Мы делали все, что могли.

Мама медленно, но верно забивала нашу кладовку продуктами первой необходимости. Постепенно там скопились банки со сгущенкой и консервированным горошком, сухофруктами и джемом, штук сорок супов. Теперь мама всегда возвращалась домой, держа под мышкой либо коробку батареек, либо набор свечей, либо обезвоженную и потому почти вечную, без срока годности, пластиковую или алюминиевую упаковку с едой.

При этом тренировки моей футбольной команды проводились в обычном режиме, а мамины студенты по-прежнему репетировали «Макбета». Ни одно мероприятие

подобного рода не отменили. Шоу должно было продолжаться. Мы цеплялись за все, что запланировали до замедления. Любой сбой в графике подорвал бы наши моральные устои и ознаменовал поражение или потерю надежды.

Появление новых минут сказывалось на всем. Пренебрегать временем в те дни не приходилось. Сам ритм жизни стал размереннее.

Кто-то скажет, что замедление повлияло на нас с тысячи неизведанных сторон, начиная со срока годности электрических лампочек и заканчивая температурой, при которой тает лед, закипает вода, размножаются или умирают человеческие клетки. Кто-то скажет, что теперь наши тела старели медленнее, умирающие агонизировали дольше, а дети не торопились появляться на свет. И действительно, менструальные циклы у женщин слегка удлинились в те первые две недели. Хотя по большей части все эти эффекты носили скорее анекдотический, нежели научный характер. Любой физик вам подтвердит: человеку, который едет в скором поезде, кажется, что время течет медленнее, чем всегда. Вот и мне казалось, что трава растет, хлеб в нашей хлебнице плесневеет, а яблоки на яблоне миссис Валенсии созревают, падают в траву и гниют не быстрее обычного.

Между тем часы продолжали идти. Мы чувствовали на запястьях их слабое тиканье. Старинные дедушкины хронометры звенели, а церковные колокола отбивали каждый час.

Прошла неделя, затем еще одна. Каждый раз, когда звонил телефон, я надеялась услышать в трубке голос Ханны, но она так и не позвонила.

Минуты все прибавлялись. Сутки длились уже тридцать часов.

Каким старомодным, невообразимо примитивным стал казаться нам 24-часовой циферблат с его одинаковыми, как две половинки грецкого ореха, полушариями по двенадцать делений в каждом! Мы уже не понимали, как могли раньше доверять такому незамысловатому предмету.

На второй неделе замедления с птицами начало происходить что-то неладное.

По улицам, метя перьями мостовую, семенили голуби со сложенными крыльями. Воробьи падали на лужайки. Стаи гусей отправлялись пешком на очень большие расстояния. Океан выбрасывал на берег тела чаек. Мертвых птиц находили на дорогах, крышах, теннисных кортах и футбольных полях. По всему миру небесная фауна возвращалась на землю.

Никто не знал, почему это происходит.

При обнаружении птичьего трупа полагалось сразу вызывать службу контроля, но папа игнорировал это правило. Пернатые умирали слишком часто, и мы просто выбрасывали их, как ту первую голубую сойку с веранды.

Я помню этих птиц так же хорошо, как остальные события того периода. Помню их гниющие перья, глаза-изюминки, жирные пятна на асфальте. Ходили слухи, что скоро эпидемия перекинется на людей.

Сильвия, моя учительница музыки, держала дома зябликов. Маленькие толстые птички жили в куполообразной металлической клетке, которая стояла в углу гостиной. Именно той гостиной, где я каждую среду во второй

половине дня в течение получаса безуспешно училась игре на пианино. Сразу после меня начинался урок у Сета Морено. Его пальцы касались этих же клавиш, а ноги нажимали на те же педали. Как часто мысль о нем держала меня в напряжении в течение всего занятия! Но в тот день меня отвлекали зяблики. В каждом их писке мне слышались признаки эпидемии.

— Ты что, не занималась? — спросила Сильвия, пока я делала вялые попытки сыграть «К Элизе».

Она сидела рядом со мной на блестящей черной скамеечке, поставив узкие босые ступни на пол около латунных медалей. На Сильвии было белое льняное платье, на шее висела нитка крупных деревянных бус. Мне нравилось, как она выглядит. Помимо музыки, Сильвия еще преподавала йогу.

— Немножко занималась, — возразила я.

Так всегда начинались мои уроки. Возможно, если бы я знала, что сидеть на этой скамейке мне осталось всего пару раз, то проявила бы больше усердия.

— Как ты собираешься достичь мастерства, если совсем не работаешь?

Один из зябликов пискнул из своего угла. Вообще, они чаще кричали, чем пели, а их чириканье напоминало поскрипывание ржавых петель.

Поначалу правительство с неохотой связывало птичий мор с замедлением. Они считали, что общая природа этих двух феноменов неочевидна. Эксперты склонялись к тому, что причиной был уже знакомый птичий грипп, всемирная пандемия. Но тесты дали отрицательные результаты по всем известным показателям.

Мы, простые люди, не нуждались ни в каких доказательствах. Мы не верили в поддельные взаимосвязи и отрицали случайности. Мы чувствовали, что птицы умирают от замедления, но никто не знал причин ни того, ни другого.

— Сейчас надо заниматься больше, чем когда-либо, — сказала Сильвия, мягко выпрямляя рукой мою спину. Я на уроке всегда сутулилась. — Искусство процветает в смутные времена.

Я не очень любила фортепьяно, но мне ужасно нравились и сама Сильвия, и ее дом. Снаружи он выглядел так же, как наш, но внутри я будто попадала в другой мир: вместо ковров — полы из твердой древесины, в каждом углу — пышные лиственные растения. Сильвия не доверяла химии и кондиционерам. В ее доме царил запах чая, птичьего корма и ладана.

— Я сыграю еще раз, — сказала она. — Закрой глаза и постарайся запомнить, как это должно звучать.

Она задала ритм метроному, и его удары потекли мерным потоком. Мне никак не удавалось подстроиться под этот чистый ровный перестук.

Сильвия начала играть.

Я старалась слушать, но не могла сосредоточиться. Меня беспокоили зяблики. Они вели себя тише обычного и казались какими-то осунувшимися. Сильвия назвала их музыкальными терминами. Первый, Форте, раскачивался на жердочке, неуверенно держась за нее мозолистыми желтыми лапками. Второй, малыш Адажио, бродил по газете на полу клетки.

Пессимисты считали череду птичьих смертей еще одним предвестием Судного дня. Утром я видела по телевизору грузного евангелиста, который рассуждал на эту тему. По его мнению, мор был Господней карой, которая рано или поздно перекинется на людей.

— Ты не закрыла глаза, — сказала Сильвия. Она искренне удивлялась всякий раз, когда я ее разочаровывала. В этом, в частности, заключался секрет ее обаяния.

— Прости, — ответила я.

Она заметила, что я разглядываю клетку.