Вечная Любовь
Шрифт:
Ты была всегда одинокой, потому что не хотела стать хищницей, чтобы жить, отнимая что-то у других. А своих жизненных сил у тебя было мало.
Давным-давно шел тот ночной дождь, где ты еще несла меня на руках и молча глотала слезы. Дождь не останавливался.
Ты медленно шла под освещенными окнами новых панельных домов, и из чьих-то окон доносилась печальная мелодия:
"- Поздние рассветы прозрачны на зависть, в сумрачном лесу пожелтела трава. Сонною рукой я к словам прикасаюсь, слышу, как смеются и плачут слова..."
Микрорайон, где мы жили, был еще новостройкой, трамваи останавливались где-то далеко, и тебе приходилось очень долго идти по узенькому тротуару мимо луж. Вся твоя растерянность, вся твоя беспомощность
"- Все люди - враги друг другу, мой мальчик... Они не умеют любить и не хотят. Не верь никогда и никому..."
Никогда...
Было очень много таких "никогда". И пока ты была жива, твои "никогда" взрывались во мне детскими обидами... Потом и все эти обиды покрылись пылью времени, словно руины дворцов и храмов в забытой пустыне... Как же это было глупо - обижаться на тебя, не зная о тебе ничего... Лишь сегодня и ясно, чего тебе это стоило - хранить столько лет все эти тайны.
Прости меня. Я не знал.
Ты никогда и не рассказывала мне о своих отношениях с другими людьми. Для этого у тебя была бабушка, мне же надо было учиться всё понимать лишь одной своей интуицией, и, может быть, это было к лучшему? Не могла же ты мне рассказать о том, что открылось лишь сегодня...
Тот долгий ночной дождь всё тянулся и тянулся, и тогда никто еще не рассказывал о сорока годах скитания по пустыне, и мелодия, словно падая с неба и раскачиваясь на неверных воздушных потоках, снова долетала сквозь дождь, сквозь мокрые листья только что посаженных тополей:
"- Может быть, они надо мною смеются, может быть, они голосят над тобой. Холодно звучат, просто так не поются, прячут в глубине и надежду, и боль..."
Потом эти тополя почему-то будут казаться растущими уже из прошлого века, из прошлых веков.
Казалось, будто бы певица тоже так же бесконечно идет где-то под ночным дождем среди чужого, бесконечно чужого ей города, населенного чужими людьми, которым никогда ничего не объяснишь и не расскажешь, и было в ее поющем голосе столько скрытых горячих слез, едва сдержанных, из последних сил души сжатых в сердце, слез отчаяния, что текли по лицам каких-то людей, смотревших в небо под воющий гул самолетов, и старый телевизор каждый вечер показывал этих людей, и повторял какое-то далекое непонятное слово "Вьетнам", "Вьетнам", и казалось, этот ночной дождь не кончится уже никогда, и ты будешь нести меня на руках над лужами и глиной уже вечно, и ночь тоже никогда не кончится.
Мелодия долго плыла и плыла под этим дождем, словно дождь наполнял музыку собой, и она не могла прекратиться, пока не остановится и он:
"- Медленна и призрачна снежная вата. Где-то за горами укрылась весна. Ты не говори, что слова виноваты. Это не они, это наша вина..."
И вдруг стало как-то понятно трехлетнему детскому уму: эти взрослые люди, такие умные, такие добрые, почти всемогущие до сих пор, на самом деле тоже ничего не умеют, ничего не знают, ничего не могут - только идти под дождем и плакать после того, как обидели друг друга и не знают, что делать, и на самом деле они тоже такие же дети, только с большими телами и своими печальными тайнами, и все они оказались как-то вдруг брошенными своими отцами и матерями, и никто никого не может найти, и никто не знает, где искать, и никто не может понять, почему вдруг все друг друга разлюбили, и куда исчезла любовь, и почему исчез первый космонавт, ведь он стал бессмертным и долетел до Луны, и все стали думать, что теперь и они тоже станут бессмертными и вечно счастливыми и молодыми, но он вдруг куда-то исчез с Земли, и вся планета его искала, и нигде найти не могли, и тогда все вдруг страшно испугались и поняли, что никогда им теперь не стать бессмертными и счастливыми, и всех их кто-то горько и зло обманул как детей, ни в чем
И вдруг стало видно, как по твоему лицу поползли морщины, и глаза стали тусклыми.
"Опустела без тебя Земля... Как мне несколько часов прожить?.." - снова плыла долгая мелодия печального женского голоса сквозь бесконечный дождь в темноте.
Прошло несколько лет, и ты действительно умерла.
Видимо, ты решила взять на себя весь груз этого знания, открывшегося мне лишь сегодня, и унести его с собой, унести с Земли, чтобы он не раздавил меня... Ведь жить с этим грузом нельзя. Кто-то же должен был бы расплатиться за это "строительство городов на Дальнем Востоке", и заплатить своей жизнью за те жизни.
И ты решила заплатить своей, чтобы мне потом не пришлось платить своей...
И как мне теперь вернуть этот долг тебе, навсегда ушедшей?
Только одним - найти тех настоящих Старших, умевших все и знавших все.
Ты оставила меня здесь, на Земле, искать тех настоящих Старших, ушедших с Земли.
А они оставили нам в память о себе каменного Сфинкса, глядящего в даль пустыни...
Наверное, ты думала, это они - гении Суперстены, ведь ты всю жизнь любила их, верила им и мне успела передать это доверие, эту любовь в те недолгие годы, что прожила на Земле рядом со мной.
И вот эта Стена рухнула, и за ней вскрылась тьма и пустота.
Только Сфинкс смотрит в эту пустыню. У него лицо женщины, крылья орла, тело тельца, лапы льва. И он знает:
Все имеет свой смысл, но - не земной, не человеческий, не трехмерный. И жизнь измерять надо не датами "рождение - смерть", а чем-то другим...
Что же я делал все эти годы после твоей смерти?
Незаметно погружался в какой-то липкий гипноз, разлитый в воздухе этой страны, да и всего мира, жалкий гипноз сговора людей-детей, устроивших Праздник Непослушания, - ни за что не признаваться друг другу в провале всего этого их праздника и делать вид изо всех сил, будто праздник продолжается, и устраивать веселые фейерверки с запуском космических кораблей и присуждением всемирных кино-премий, премьерами спектаклей и песен, изобретениями и медицинскими препаратами, будто бы продлевающими их жизнь, о заведомом прекращении которой раньше или позже говорить было никак не допустимо, чтобы не нарушить Правила Игры, за что можно было бы попасть в желтый дом или на допрос к Надзирателям Правил.
И кто мой старик?
Из них же, Надзирателей Правил.
А кто Бабушка (княгиня Мещерская, сказать тебе шепотом, потом полу-шепотом, потом уже молча...)? Старый ребенок, испугавшийся Надзирателей Правил. Милая благовоспитанная гимназистка, учившая меня в детстве своим французским стишкам:
"- Vien, aviette moi..."
"Прилети, моя птичка..."
Гении были всего лишь люди, такие же люди-дети, как ты сама, как все. Они покорили мегаватты и мегатонны, мегагерцы и мегабайты, но покорить мегасмерть они не смогли.
Они только старались подражать настоящим Старшим, умевшим строить пирамиды и воскрешать мертвых, ходить по воде и возноситься в Небо...
Кто из гениев такое умел?
И за это последнего гения, обещавшего бессмертие для всех и не давшего, страшно наказали: заставили после смерти год за годом плавать в стеклянном гробу в формалине, а всех остальных людей-детей построили в очередь на Красной площади и заставили смотреть на того несчастного гения, как он плавает в гробу, чтобы они испугались и поняли.