Васка
Шрифт:
И верно.
II.
Про Штаны-Трубочку, про Гнуча и про Васку. Тут и про Фильку есть и про всякую шпану.
Никто не знал Гнуча, даже матка его. А что Гнуч знал про себя, он и себе бы не сказал. Ну как можно сказать даже себе, что вот хотелось бы как и комсомольцы эти представления представлять в клубе, или на музыке, которая с зубами, играть. Умереть можно с совести от такой мечты. Ну и позабыл бы Гнуч про это в себе, позабыл бы... Да Васка одна, комсомолка, узнала Гнуча... И все стало хорошо.
– -------------
Братва
Хряли раз Гнуч с Филькой на брахолку одров проверять. У Фильки клеш на зекс был; не клеш, а две юбки. А у Гнуча - трубочка. Ну, Филька, известно шкет, развести Гнуча вздумал и стучит:
– Сенька Дворняжка тоже клеш справил. Жиганство!
А это самый яд для Гнуча, что не клеш у него, а трубочка. Озлился разом.
– Трубочка! У Сеньки трубочка, говорю! Понял, говорю?
И тут же сказал себе, что врежет Фильке барахлу, если еще он. А Филька, вот шкет, не отстанет, пока не навернешь, и дальше бухтит... Я бы сказал, как он начал, то-есть словами какими, только для кого этакие слова и ничего не составляют, просто для разгону и веселости они, а для других и не скажи... воротятся... и матом этакие слова зовут. Ну вот и повернул Филька к тому, что у Дворняжки все же клеш, а не трубочка.
Разогнался на его Гнуч, - что какая-то задрыга голенастая воробьем так и порскнула в ворота и сказал:
– Трубочка у Сеньки, у Дворняжки! Говорю трубочка, а то налью барахлу, пласкухе!
– да раз, два ему и начал шалабушек отмерять.
Да бросил. Скусу не было. Потому, как взглянул на свою трубочку с волдырями на коленках, аж душник сперло. Ну какой он делаш, коли без клеша. Матку удохаю, а чтоб клеш был, вот и делаш тогда.
– Маньку Балалайку возьму в собаку, шмару мою. Даст. Она на брахолке политань для мяготи лица молочницам всучивает, а ночью, от матки по-тихой на фронте ходит. Значит только сунуть в нюх своего - и все отдаст. Может и на кожанку.
Только Филька, лярва, и тут подкусил.
– Петька Волгарь с Манькой вчера с фронта на золотой бережок слиняли. Сама зазвала.
Ну, Гнучу и крыть нечем. Волгарь - делаш. Два магазина со лба закурочил. Лучше не трошь его...
Ых, и взъерошило же это Гнуча! Что, что рубаха до пупа расстегнута? Что, что шмар бил своих? (он не вспоминал, как Дунька Саповка ему зуб раз выпустила), но без клеша - шпана. Будь клеш, забузил бы, весь гамаз бы развел! Ых..
– вот что бы он сделал!
– -------------
Вот Гнуч с Филькой и сплантовали раз. Филька сразу пошел в долю, хошь и сказал себе, что чуть что - смоется, али плакать начнет. А Гнуч у матки кочергу заначил и шабар наточил.
Темно было и дождиком сыпалось. Уж дядя Саша на свою пивнуху наложил висячку и ухилил на хазу. Мильтон Васька с 45-го отделения Верке
– Зекс... Гляди милюка... Иду.
Это Гнуч на ухо Фильке застучал. А сам пригнулся, шабар рукой сжал и глазами закосил. Страшно так вышло...
– Со лба брать будешь!
– Это Филька ему, что значит прямо с улицы закурочишь.
– Зекс. Может и по-мокрому... Не бухти...
И опять закосился и шабар со скулового в верховой переслал: "ну в карман другой". И Филька тоже косится, бровь червяком крючит и в кармане брошенный ключ для силы жмет. А кругом хошь бы стукнул кто... Самый момент.
– Ну, греми... Шарики!
– это Филька, - али не будем?..
Кольнул Гнуч глазами по улице, зажался:
– Не бухти, говорю... Знаю чего...
И... ух к пивнухе. Разом загнал кочергу в висячку: треннь, хрусь подалось... Но, вдруг - цок-зинь...
Тут... хошь и не слыхал никто, как кочерга на стекло сорвалась, а будто тыщи мильтонов со всех окон высунулись и все разом:
– Ага-а-а-а!.. Вот они!.. Держи, держи, держи!
И ничего не видел больше Гнуч, как себе нарезывал.
А Фильке матка клеш потом застирывала.
– -------------
Сегодня, скажем, весь гамаз со шмарами в клуб один на танцульку прихрял. Да и как же иначе. Гнуч брался Савке Кляве сплантовать. А Савку трогать нельзя было - всякий знал. Фартач, хоть и комсомолец парнишка.
Даже Волгарь только тем и отыгрывался, что у клеша все пуговицы на прорехе отрезал, да мимо Васки, Клявиной шмары, так и ходил. А в открытую и с шабаром не пошел бы, хошь и не скажи ему этого другие.
А тут вот Гнуч брался навернуть Савке верхушек. И парнишки горловили, что так и будет. Потому Гнуч на-один со лба пивнуху закурочил, а кто в такую играет - перебора не будет. А то, что у Гнуча все же трубочка осталась, да и на танцульку его вместе с Филькой лохом протиснули - в расчет не принималось.
– Матка, - грит Гнуч, - лопатошник и четыре черваша захомутала. Она, - грит, - сволочь завсегда так, когда после дела я. Хошь не спи, - грит.
И вот, значит, сразу, как прихряли - гамаз бузить начал. Перво-наперво сказано было, чтоб на представлении все ходили взад-назад и кашляли. Это для Клявы, он попа представлял. Потом, значит, для писку, шмар за жемчужину щипать. Потом, значит, чтоб танцовать по-новому, хошь и не велено было. А Гнуч взялся и соловья пустить на Кляву.
Так и было. Только Гнуч не свистнул. Позабыл он. Уж больно у Клявы с Ваской лучше всех выходило. "Вот бы я так!" - сказал себе Гнуч, и даже зазнобило его будто, до чего хорошо было бы. Только и Фильке не сказал про это: