Чтение онлайн

Жандармы отошли в сторону, пропустив их вперед, и подсудимые заняли свои места. Башутин прошел вперед, а Варвара Николаевна села поодаль. Она окинула публику беглым взглядом, вздрогнула, словно бы от электрического тока, но не опустила глаз.

Она была бледна и казалась еще бледней в черном изящном шелковом платье, гладко облегавшем ее стройную фигуру. Глаза ее резко блестели из глубоких впадин, губы чуть-чуть вздрагивали, все лицо ее дышало энергией. Видно было, что она приготовилась с бою отдать свою свободу. На лице ее сказывались следы утомления, но все-таки оно было прелестно, окаймленное блестящими, черными волосами, гладко зачесанными назад. Она сняла черные перчатки и изящно выточенной белой рукой поправила свои волосы.

Дамы с завистью любовались

ее платьем, манерами и грацией и не могли не сказать, что она держит себя с достоинством и нисколько не похожа на чахоточную. Мужчины нашли, что она прелестна, а почетные посетители, сидевшие на высоких готических креслах сзади судейских кресел, с восторгом посматривали на эту пикантную очаровательницу. Башутин не возбудил никакого внимания. Во-первых, он далеко не был красавцем, а во-вторых — он держал себя как-то странно. Видно было, что он рисовался и старался привлечь на себя взоры публики… То поднимал голову, то опускал ее, то подпирал руками голову, то встряхивал ею, словно желая отогнать терзающие его мысли, то взглядывал на свои ногти.

Варвара Николаевна ни разу не взглянула в его сторону. Когда Башутин сделал движение к ней, она отодвинулась подальше. По губам Башутина пробежала ироническая улыбка. Варвара Николаевна нахмурилась.

— Суд идет! — проговорил довольным звучным голосом судебный пристав, точно радуясь, что у него такой прекрасный орган и что он так торжественно произносит этот возглас.

Спешными шагами, словно бы торопясь скорей добраться до своих мест, прошли судьи, секретарь и прокурор и заняли свои места, утонув в больших креслах. После выбора присяжных заседателей председатель в краткой речи объяснил им их обязанности, затем они были приведены к присяге. Затем началась проверка вызванных свидетелей. Оказалось, что многие по болезни не могли явиться и прислали свидетельства о болезни…

В публике пронесся сдержанный смех.

После этого председатель обратился с обычными вопросами об имени, звании и вероисповедании и наклонил голову к секретарю. Началось чтение обвинительного акта. Все навострили уши.

Сущность обвинительного акта состояла в следующем:

Утром 15 сентября 1877 года на квартиру генерала Чепелева явилась бедно одетая молодая женщина, которая объявила, что ей необходимо как можно скорей видеть супругу генерала, Александру Матвеевну Чепелеву, по весьма важному делу.

На расспросы прислуги о том, кто она такая и зачем именно ей нужно видеть генеральшу, неизвестная женщина объявила, что она объяснит все самой генеральше и убедительно просила доложить о ней, повторяя, что дело, по которому она пришла, не терпит отлагательства. Когда, вследствие настойчивых ее просьб, сопровождаемых слезами, о ней доложили наконец генеральше и Чепелева приказала принять ее, то названная женщина объявила Чепелевой, что она — жена кронштадского мещанина Николая Ефремова, который в настоящее время лежит при смерти в Мариинской больнице и убедительно просит генеральшу немедленно приехать к нему, пока еще есть время, так как он желает перед смертью сообщить ей нечто весьма важное для нее, касающееся духовного завещания покойного ее брата, отставного полковника Орефьева.

Больше она ничего сообщить не могла и только упрашивала Чепелеву скорее ехать к мужу, говоря, что от этого свидания зависит счастие как Чепелевой, так и ее самой с детьми, так как, вероятно, Чепелева наградит ее за то важное открытие, которое сделает ее муж.

Чепелева тотчас же отправилась в сопровождении этой женщины в больницу, где действительно нашла тяжко больного, в последнем градусе чахотки, Николая Ефремова, имела с ним продолжительный разговор, после которого немедленно отправилась к прокурору и заявила ему, со слов Ефремова, о подложности духовного завещания покойного брата своего Орефьева.

Допрошенный в тот же день судебным следователем кронштадтский мещанин Николай Ефремов дал следующее показание.

От роду ему

тридцать два года, православного вероисповедания. Последние три года он не имел определенных занятий после того как лишился места в конторе у нотариуса, где занимался перепиской. Существовал случайной работой и исполнением комиссий по приисканию денег. Нередко он исполнял такие комиссии для отставного поручика Башутина, которого прежде часто видел в конторе нотариуса, знал за человека, часто прибегающего к займам, и нередко являлся к нему на квартиру с предложением услуг. Башутин всегда хорошо платил за комиссии, занимая деньги у евреев за большие проценты, причем, по объяснению Ефремова, на векселях нередко стояли бланки г-жи Бениславской. В последний год Ефремов не имел никакой работы у Башутина, так как, вследствие неисправных платежей, лица, дававшие при посредстве Ефремова Башутину деньги, перестали ему верить. В это время Ефремов находился в крайне стесненных обстоятельствах, не имея никакой работы.

Десятого марта 1877 года Ефремов получил записку от Башутина, в которой Башутин приглашал Ефремова немедленно зайти к нему. Когда Ефремов явился, то Башутин долго ходил взад и вперед по кабинету, ни слова не говоря, и наконец, остановившись перед Ефремовым, спросил его, желает ли он заработать сразу хорошие деньги? Получив утвердительный ответ, Башутин прибавил: «Дело спешное, за которое я денег не пожалею!» Когда Ефремов пожелал узнать, в чем именно состоит дело, то Башутин сказал, что надо подписаться под руку одного господина, и при этом объявил: «Не бойтесь за последствия… Ничего не будет, а вы получите хорошие деньги!» Сперва Ефремов отклонил это предложение и ушел. Но в тот же день явился к Башутину и согласился за пять тысяч исполнить его просьбу. Башутин тотчас же дал ему сто рублей и приказал на другой день явиться к нему пораньше. На следующий день Башутин дал ему письмо с подписью Орефьева, приказав сделать несколько подписей под руку Орефьева, и по осмотре подписей удовлетворился, взял образчики к себе и приказал прийти вечером. Когда Ефремов явился, Башутин дал ему духовное завещание, писанное, по словам Ефремова, рукою Башутина, в котором все движимое и недвижимое имущество завещалось в пользу жены Орефьева Варвары Николаевны Орефьевой, за исключением пятидесяти тысяч, завещаемых племяннице, девице Елене Чепелевой.

«Когда я прочел завещание, — показывал Ефремов, — мне сделалось страшно… Я слышал, что незадолго до этого Бениславская, хорошая знакомая Башутина, вышла замуж за старика. У меня мелькнуло подозрение, как бы не сделали чего со стариком.

Башутин как будто понял мои мысли и, заметив мое колебание, сказал: „Вы, кажется, думаете, что мы собираемся с вами в Сибирь… Вы, кажется, не дурак, а думаете глупо… Старик слабого здоровья и боится из-за какого-то глупого страха писать завещание, хотя все собирается. Конечно, старик все откажет своей жене, которую обожает, так как из-за чего же, как не из-за состояния, такая молодая и умная женщина, как Варвара Николаевна, пошла бы замуж за полоумного старика. Мы делаем это завещание так, на всякий случай, с согласия жены. Напрасно вы боитесь. В числе свидетелей подпишутся барон Зек и генерал Петровский. Верно, слышали, какие это особы? Значит, бояться нечего… И наконец, быть может, это завещание и не понадобится: старик напишет свое, и тогда это будет уничтожено“.

Он так меня уверил, что я наконец решился, подписал и тут же получил все деньги сполна. Подпись вышла очень похожая… Трудно было различить. Через несколько дней я узнал о скоропостижной смерти Орефьева и поскорей уехал с семьей из Петербурга в Одессу. Из газет узнал, что завещание утверждено и никакого спора не предъявлено. В Одессе я занялся торговлей и потерял все деньги, вдобавок болезнь донимала меня. Я писал Башутину, прося о помощи, но ответа не получал… Приехавши в Петербург для приискания каких-либо занятий, я заболел так сильно, что принужден был отправиться в больницу… Семья моя теперь без куска хлеба, и вдобавок совесть мучит меня, и вот перед смертью я решил показать по всей правде и снять грех с души…»