Упади семь раз
Шрифт:
– Надо же, оказывается, я даже преуменьшила, – с тревогой глядя на меня, пробормотала Надька.
Насупленный Али, стоявший в задумчивости, спросил:
– Ма, а кто нас теперь прокармливать будет? Тётя Надя?
Надька от неожиданности охнула:
– Я одна эту банду не вытяну. Только вместе с Анькой. Лейка, не вздумай копыта откинуть! Я тебя и на том свете достану!
«Скорая», видимо, совсем затерялась в сугробах и пробках.
– Всегда знала, что свекровка покупает дерьмовые лекарства! Ни фига её таблетка не действует, – чертыхалась
– У меня нет грелки… Надь, поклянись, что не бросишь моих детей… Нет, клянись… – я говорила через силу. – И Аньке передай: не поможет – прокляну с того света… На кухне, за рисом, на второй полке, триста долларов.
– Молчи, дурында! – заорала Надька. – Доллары твои пропьём втроём с Анькой в караоке. Кипяток в бутыль налью вместо грелки, – у Надьки бутылка помогает в любых условиях.
– Мать, ты чего в меня-то не веришь? – возмутился Авраам. – Я всех и выкормлю, и работать заставлю, – он сурово покосился на Альку.
– Мамуль, ты будешь жить! – зарыдала Забава, сделав обстановку ещё тягостнее.
После десяти минут нервной неизвестности Надин позвонила губернатору Мультивенко. Пока она с ним разговаривала, приехала Андре, оповещенная Надькой по сотовому. На такси, с другого конца города.
Тонометр в который раз показал, что таблетки Надькиной свекрови – скорее всего, обычный активированный уголь, упакованный цыганами на рынке.
Анька сразу же вытащила из сумочки ампулы, упаковку одноразовых шприцов. Разложила.
– Спирт есть?.. А водка?.. Ох, блин, да хоть духи тащите. И вату тоже.
Заправски отколола носик ампулы, протирая руки ваткой, смоченной в Надькином дорогущем французском парфюме.
– Не боись, Лейка. Папаверин и беременным колют, сейчас легче станет.
Я ничему не сопротивлялась. Да и не могла – сознание практически отключилось.
Анька вкатила мне папаверин, но на этом не успокоилась. Стала ломать вторую ампулу. Укол оказался дико болезненным.
– Это магнезия, кисюнь, тихо. Ну, тихо же, потерпи. Теперь точно будешь в шоколаде.
– Мать, ты где жопы научилась так припечатывать? – ошарашенно смотрела на Анькины манипуляции Надька.
– На курсы медсестёр ходила когда-то. По молодости, – хитро улыбнулась Андре, поглядывая на часы, – и никто здесь не умрёт. Минут через двадцать будет наша Лейка как огурчик. У тебя обычный приступ гипертонии.
– Ничего себе обычный! Она тут уже со всеми нами попрощалась. Ты не в курсе, но Лейка завещала этот детдом, – Надька ткнула в сторону моих козлят, – тебе и мне. Сказала, иначе проклянёт! С того света!
Когда наконец приехала «скорая», я окончательно и бесповоротно вернулась к детям и подругам. И выглядела если не огурцом, то по крайней мере не трупом.
Врач первым делом вытащил из чемоданчика ампулу магнезии.
– Уже сделали, кисюнь, – съехидничала Анька.
Доктор «кисюнь» потянулся за второй ампулой.
– И папаверин тоже.
– Тогда, может, снотворное?
– Сто тридцать на восемьдесят пять.
– Отлично.
Медработники, узнав, что нужные уколы сделаны, двинулись на выход. Напоследок обернулись:
– А вызывали-то зачем, если сами всё умеете?
– Пока вас дождёшься, помереть можно! Больше часа ждали! – заорала Надька, вытаскивая бутылку из-под моих ног.
– О! И до этого догадались. Браво! Население спасается само, – улыбнулся врач. – Молодцы!
– А то… – гордо тряхнула бюстом Анька.
– Лицо ваше удивительно знакомо, – врач внимательно посмотрел на Андре. – Вы не работали в четырнадцатой больнице?
– Нет, бог миловал. – Анька отошла от врача подальше, повернувшись к нему почти спиной.
– Всего доброго!
Весь оставшийся вечер Надин дежурила на телефоне, отвечая на звонки. Мультивенко выпытывал подробности про «скорую», которая ехала больше часа, – видимо, губернатор решил всерьёз разобраться в медицинском секторе Питера. Наталья Васильевна обещала навестить меня утром и приготовить обед детям. Позвонила даже Надькина свекровь, – спросить, помогли ли её таблетки. На что подруга язвительно ответила, что без её пилюль меня бы точно не откачали. И пусть она сама их пьёт до конца жизни…
Дети ходили тише воды ниже травы. Сделали без напоминаний уроки, тихо поужинали и легли спать. Даже посуду помыли за собой в посудомойке. Я цинично подумала, что, может, иногда их полезно и припугнуть. Хотя лучше бы такое больше не повторялось.
– Лейка, переволновалась ты за последние месяцы, вот оно и сказалось. И потом, ты режим дня и диету для беременных не соблюдаешь, – жуя бутерброд с анчоусами, вещала Анька. – Жрёшь, как трактор, всё подряд: и солёное, и острое, и кофеем запиваешь. Я теперь за тобой следить буду. Постный творожок и молочко, никаких компьютеров по ночам и прогулки три часа в день – вот что тебе нужно. Бросай хотя бы на время свои дурацкие переводы, не голодаешь ведь.
– Да она трудоголик просто, – кивнула Надька, – надо спрятать от неё монитор, и пусть лежит – о прекрасном думает, стихи читает. Режим соблюдает. Ишь, удумала: «Поклянись, триста баксов, прокляну…»
Врач со «скорой» успел-таки всадить мне напоследок димедрол в жопу, и скоро все разговоры подруг слились в тихий шелест. Мне снилось теплое синее море… Жёлтый песочек пляжа. И рыбки.
На следующее утро остаточные явления приступа ещё чувствовались, но в целом мне полегчало. Когда сознание вернулось в привычные берега, самым смешным мне показалось, что в полубеспамятстве я навязчиво думала про те триста долларов, спрятанные за рисом, и совсем позабыла, что у меня есть и немалые деньги с Надькиной выставки. Я объяснила это так: скопленные по крупиночке, заработанные кровью и потом сбережения представлялись мне спасительным кругом на чёрный день, вот и схватилась за них на смертном одре. А срубленный по-лёгкому заработок легко и испарился из памяти…