Чтение онлайн

Мне вдруг стало ужасно жалко Луану. Ведь из-за меня ей пришлось от многого отказаться. Она была настоящая леди и принадлежала к знатной старинной фамилии. Была, как полагается, хорошей прихожанкой и занималась благотворительностью. Но как только она захотела найти себе человека, которого могла бы полюбить, пока не ушли годы, в нее полетела вся эта грязь. Это высасывает из человека все силы и взамен наполняет его чем-то другим. Нет, я не слишком переживал, думаю, у меня просто не хватало на это соображения. Зато с Луаной стало твориться что-то страшное. Она долго не показывала этого, по крайней мере, никто, кроме меня, не замечал,

что с ней происходит. Она была очень гордая. Но рана, которую ей нанесли, подтачивала ее изнутри, росла, расширялась и, наконец, прорвалась наружу. И тогда все стало плохо. И становилось все хуже и хуже по мере того, как она старела...

Я в самом деле хотел бы, чтобы Луана уехала со мной. Представлял себе, как славно мы бы зажили. Хорошо жить с человеком, которого ты знаешь, который понимает тебя, с которым можешь поговорить, с которым, с которым...

Наверное, на месте мистера Броктона я тоже не стал бы докапываться до истины. Я имею в виду, что мне никогда еще не приходилось терпеть такое поражение. Я просто не мог смириться с мыслью, что всюду, куда бы я ни пришел, меня ждет такая же история. Как я тогда стану жить? Что мне делать, если я не могу ни жить здесь, ни уехать в другое место?

Думаю, вы поймете, как я растерялся. Перепугался до того, что никак не мог понять, в чем дело, хотя ответ на вопрос был у меня под самым носом.

После этого я обошел все домовладения одно за другим и везде предложил свои услуги — и везде получил отказ. Пытался и спорить, и упрашивать. И разумеется, ничего не добился, только выбился из сил и потратил время впустую. Всем, конечно, было очень жаль, по крайней мере, многие так говорили. Но Бобби Эштон искал работу, а доктор Эштон был влиятельным человеком, и все у него лечились. Так что они предпочитали иметь дело с Бобби.

Уже к полудню я добрался до последнего места, где мог попытать удачи. Сначала я заехал на пляж и съел завтрак, который приготовил себе утром. Просто проглотил его, даже вкуса не почувствовал.

«Еще двадцать пять лет, — размышлял я. — Двадцать пять, а может, и больше. Лет тридцать пять — сорок. А может, и все шестьдесят. Как прожить целых шестьдесят лет, когда у тебя одни потери и никаких приобретений?»

В городе была, конечно, кое-какая работа. Но такая, что из-за нее даже суетиться не стоило. Полдоллара здесь, доллар там. Да и во всяком случае, все уже расхватали дети.

Я тогда даже подумал — может, стоит потолковать об этом с Бобби, но скоро понял, что в нем-то все и дело. Я понял, что он сам все это и придумал, чтобы выжить меня из города. А заодно и Луану.

Док Эштон поселился здесь почти семнадцать лет назад. Его жена умерла родами, но с ним жила та самая негритянка, которая была кормилицей Бобби, а потом остапась в качестве экономки. Тогда док был еще довольно молодым человеком. И эта женщина тоже была молодая — по правде сказать, она и сейчас еще совсем не старая и очень красивая к тому же.

Так вот, когда они сюда переехали, Бобби болел — у него были колики или что-то в этом роде. И как только он поправлялся от одной болезни, как тут же сваливался от другой. Не было такой хвори, которой бы он ни переболел. Одна за другой, и так год за годом. Он не мог играть с другими детьми, не мог ходить в школу; целых двенадцать лет он почти не выходил из дома. В конце концов он поправился — наверное, из-за того, что уже переболел всеми треклятыми болезнями,

какие только существовали на свете. Тогда он начал расти, и показал, на что способен. Во-первых, это был самый здоровый, самый красивый и самый смышленый парень, какого мне приходилось видеть, — в жизни не встречал парня здоровее и сообразительнее, чем Бобби. Вы не поверите, до чего он был сообразительный, ручаюсь, что второго такого вам просто не найти.

Наверное, это из-за книжек, которые он читал, пока сидел дома. Но он знал много такого, чего в книжках не вычитаешь. Казалось, у него в голове с самого рождения были готовы ответы на любые вопросы. Он знал такие вещи, о которых никогда не читал и даже не слышал. Я не говорю об уроках, я имею в виду — он мог сделать все, что угодно.

Он прошел восемь классов начальной школы за год, а среднюю — за полтора. В конце концов он мог бы ее закончить, если бы не бросил в последнем семестре. И в колледж он поступать не собирается — не хочет учиться на доктора. А что уж там себе думает док Эштон, меня не касается.

Я выбросил пакет из-под завтрака в урну, напился из фонтанчика и отправился в павильон для танцев.

Большая парадная дверь была открыта. Я вошел, побродил возле эстрады и остановился у двери кабинета Пита Павлова. Он сидел за столом, склонившись над своими бумагами. Мельком взглянув в мою сторону, он выстрелил струей табачной жвачки в плевательницу и снова уткнулся в бумаги.

Пит Павлов — этакий круглолицый крепыш лет пятидесяти. Он носит брюки цвета хаки, с ремнем и с подтяжками одновременно, голубую ковбойку и черный галстук-бабочку. Волосы у него расчесаны на пробор, а на виске я заметил клочок засохшей после бритья пены.

Я немного подождал. Мне становилось все больше не по себе. До сих пор я был почти на сто процентов уверен, что найду у него какую-нибудь работу на лето. Потому что Пит Павлов мог сделать все, что угодно, чтобы вывести из равновесия жителей Мэндуока. Я хочу сказать, он бы на многое пошел, чтобы растревожить их улей. А дать мне работу было все равно что забраться в самую его сердцевину.

Плевать он хотел на то, что они о нем думают. Он строил бизнес в основном на приезжих. Он был владельцем большей части коттеджей, сдававшихся в аренду, танцзала, двух гостиниц и около двух третей строительной концессии. В общем, идея выдать им по первое число была бы ему по душе. Городские никогда его не любили, как будто затаили какую-то обиду. Потому что даже раньше, когда он еще был поденщиком, — чистил выгребные ямы или делал еще какую-нибудь такую работу, — он всегда был независимый, как ветер в поле. Он хорошо работал, но никогда не говорил «спасибо», когда с ним расплачивались. Если кто-нибудь называл его по имени или просто Павлов, он отвечал тем же. И никакого значения не имело, кто этот человек и сколько у него денег.

Он поднялся из-за стола и посмотрел на меня. Я улыбнулся, сказал «привет» и заметил, что сегодня славный денек. И добавил, что был бы не прочь получить работу.

Он ждал, что я скажу еще что-нибудь. Но я не мог — слишком волновался. Это был мой последний шанс обеспечить себе хотя бы двадцать пять долларов в неделю. Пит заерзал на стуле, как будто у него задница зачесалась. Потом запрокинул голову, вытащил что-то у себя из носа и стал это разглядывать, потом выпятил губы, а после опять втянул и сделал так несколько раз, все время глядя на стол.