Ты где?
Шрифт:
Наша сестра-психолог заметила это первой, пнула нас с сестрой под столом и подала знак, чтобы мы расслабились, мол, всё это чушь. И нам бы пора и честь знать.
Затем «кожаная юбка» и «зелёный свитер» принялись изучать мамины снимки головы, анализы, заключения и показания Татьянмихалны.
Они сыпали какими-то немыслимыми словами, фразами, и уловить смысл их диалога было сложно. Всё было похоже на какой-то сюрреалистический консилиум, который хотелось, как пишут в интернетах, «развидеть». В какой-то момент я даже подумала, что они вообще не про нас говорят.
По
Конечно, не знаешь…
Болезнь явно потирала ручки, глядя на нас со стороны. Снова никто ничего не знал.
Главврач погладил свою седую бородку, поправил очки, улыбнулся и попросил коллег нас оставить.
Мы сидели почти не дыша: если честно, мы вообще не знали, что дальше делать и как мы здесь оказались.
Если вы знаете, что значит выражение «театр абсурда», то это как раз очень правильное определение для данного эпизода.
– Вот что, мои дорогие девочки, ваша мама – замечательная и мудрая женщина. И да, из всех вас лучше всего соображает, вы уж простите.
Начало меня устраивало. Я понимала, что профессор хотел пошутить и немного нас успокоить.
Ведь меня всегда устраивал тот расклад, когда мама – главная. И сейчас очень этого хотелось. Я ведь не отдавала себе отчёта, что уже скучаю по этому.
– Во всяком случае вам действительно не стоит продолжать то лечение, которым вы сейчас занимаетесь. И я вас умоляю, прекратите делать каждый месяц эти дорогостоящие снимки в этих ваших частных клиниках! Вам этого не требуется. Изменения есть, они видны, и больше, к сожалению, вы ничего не можете сделать. Нужен человек, который вам поможет разобраться на этой стадии, но это, к сожалению, не я.
Всё. Мне казалось, я больше ничего не слышу.
– Вы можете сказать, как называется это заболевание?
– Нет, к сожалению, я не знаю. Но это точно не болезнь Альцгеймера.
Это радовало. На тот момент я думала, что в мире есть две страшные болезни – «Альцгеймер» и рак. Ура, у нас не тот и не другой случай.
Примерно где-то в этом месте болезнь нервно захихикала. И уже собиралась послать мне лучи «добра». Но я ещё, конечно же, не подозревала об этом.
– Но что же нам делать? – Мы растерялись окончательно.
– Я дам вам телефон одного замечательного профессора. Я не согласен с Татьянмихалной. Хоть она и выдающийся невропатолог, и ценный для меня специалист, на мой взгляд, у вас не Альцгеймер. Но тем не менее я отправлю вас к своему хорошему знакомому, который курирует центр изучения заболеваний головного мозга, в том числе и Альцгеймер. Вряд ли вам кто-то может помочь лучше, чем он.
Он порылся у себя на столе, отыскал нужную визитку и прямо при нас набрал номер врача. Договорившись обо всём, он попрощался и передал визитку нам. Сестра неловко положила конверт на край его стола:
– Вот, спасибо вам огромное, что потратили на нас своё время…
– Ой, нет, девочки.
Мне хотелось его обнять.
Кажется, кто-то из нас даже это сделал. Я не помню.
Хотя, если честно, хотелось, чтобы он взял все эти деньги, попросил ещё, но лишь бы назвал причину и устранил её!
Мы вышли из кабинета. Возникло ощущение, что свет в конце тоннеля где-то за поворотом.
Я опустила глаза на визитку и прочитала: «Ярослав Богданович Калын».
Да, это и правда был тот самый свет. Просто мы пока этого не знали.
В этот момент где-то в виртуальной реальности болезнь нервно сглотнула.
Потому что с нами впервые, кажется, случилось нечто хорошее.
У нас появился шанс немного надрать зад болезни.
– Ма-а-ам, ты как? – осторожно и наигранно бодро спросила я.
– У меня что, болезнь Альцгеймера? – растерянно ответила она.
– Да нет, мам, ну какая болезнь Альцгеймера! Болезнь «геймера» у тебя, от компьютера не оттащить.
Сёстры засмеялись. Все знали, что это правда. И неправда. Причём каждое слово.
На обратном пути мы поймали попутку до метро. Усевшись в какую-то раздолбанную «шестёрку», мы ехали почти молча. Силы играть роль людей, у которых всё хорошо, были почти на исходе. Так же молча мы спустились в метро.
В вагоне мы с сестрой сидели напротив мамы. На рукаве её некогда светлой и красивой дублёнки красовалось пятно, глаза не были накрашены, шапка съехала немного набекрень, сумка стояла на коленях, и она немного неестественно и неловко в ней ковырялась. Она выглядела трогательно и пугающе одновременно.
– Что думаешь? – спросила я у сестры, перекрикивая шум метро.
– Да что думать, позвоним, поедем, послушаем. Но мне кажется, это тот, кто нам нужен. – Сквозь гул в тоннеле я всё равно слышала в её голосе растерянность с примесью надежды.
Мы обе разглядывали сидящую напротив маму и пытались не замечать происходящие с ней пугающие изменения. Но от них никуда нельзя было деться. За последние два месяца она сдала так, что страшно было себе в этом признаться. С утра она просыпалась вроде бы здоровой, но каждый стресс, да и просто несколько часов активности превращали её в плохо знакомого нам человека. Растерянного, неловкого, спотыкающегося, словно нетрезвого. И очень замкнутого.
– Надо почистить ей дублёнку… – на автомате добавила я.
– И сумку починить…
– Ага, смотри, как ковыряется, даже лямку порвала…
Мы вышли из вагона на нужной станции, взяли маму под руки и направились к выходу; мама неуверенно оглядывалась.
– Мам, ты чего? – заметила сестра её беспокойство.
– Да это… телефон… где телефон-то мой? – всё также отстранённо ответила мама.
Мы принялись звонить на её мобильный, но на том конце провода никто, естественно, не отвечал.