Тебя одну
Шрифт:
С красными лицами, будто делаем что-то реально постыдное, переглядываемся.
— А какие именно? — уточняет после непродолжительной паузы.
— Не знаю… Яблоки, груши, апельсины… — выдыхаю я раздраженно.
Хочется, чтобы он отстал. Чтобы отошел подальше. Чтобы никто не понял, что мы вдвоем.
И вместе с тем… Рвусь встать так близко, чтобы галдящие у стойки с шоколадками девчонки потеряли всякую надежду и перестали стрелять в него своими красивыми глазками.
Пользуясь тем, что Дима, направляясь к секции с фруктами, все-таки вырывается
И, блин, как назло, он оборачивается.
— Что это было? — вопросительно изгибает бровь.
— Районные разборки. Тебе не понять, — отмахиваюсь, багровея от смеси стыда и злости.
Ухватившись за край тележки, предусмотрительно смотрю в сторону девчонок.
Те, перешептываясь, сливаются в глубины отдела.
— Давай уже как-то прекращай, — толкает Дима напутственно, сосредоточенно перебирая между тем яблоки. Миссия вселенской важности! Лезу в соседний ящик, лишь бы занять собственные руки. — А то с такими успехами мы и на прогулке с детьми будем гопников гонять, — добавляет с каким-то напряжением.
Не то чтобы я собираюсь на это реагировать хоть как-то… Но одно из яблок отправляется ему в лоб.
Жаль, он ловит его на лету.
— Ты что, блядь… Совсем?! — голос глухой, но взыгравшие в нем эмоции одной лишь задушенной громкостью не скрыть. — Я тебя спрашиваю.
Состроив максимально невинное лицо, пожимаю плечами.
— А что не так? Хорошее яблоко! Бросила, чтобы ты положил в пакет.
Для наглядности выбираю еще один плод и с улыбкой передаю. На этот раз исключительно осторожно.
Дима принимает.
А потом, огибая тележку, подходит вплотную и наклоняется к моему лицу.
— Слушай сюда, Богиня. На людях мы не воюем, — произносит шепотом, но с осязаемой угрозой. — В следующий раз, когда ты об этом забудешь, я уволоку тебя на глазах у всех, обозначив перед этим, что собираюсь с тобой делать.
Это должно меня просто выбесить. Но помимо злости, внутри что-то плавится.
Гребаная химия.
— Держи дистанцию, Фильфиневич, — высекаю, стараясь казаться разъяренной сучкой. — Меня наизнанку выворачивает от публичного проявления чувств.
— Чувств? Тогда я, пожалуй, тебя поцелую, — парирует, ухмыляясь.
— Если ты бессмертный, то, конечно… Пожалуйста… — откровенно задыхаюсь я.
— Мне не нужно быть бессмертным, чтобы рисковать ради тебя.
Зачем он так говорит? У меня мозги набекрень уходят.
Люцифер тем временем не мешкает. Понять не успеваю, когда все проворачивает, но в следующий момент его ладонь оказывается на моем затылке, а губы прижимаются к губам.
И этот поцелуй — удар молнии, которая проходит сквозь все мое нутро, заставляя содрогнуться в эйфории, вжать ноги в завибрировавший пол и непроизвольно схватиться за полы мужского пальто.
Движения, жар, вкус, дерзость, жадность, страсть — все это вызывает внутри меня такие грандиозные сейсмические колебания, что кажется, переворачивается абсолютно все.
Где-то
— Ненормальный… — выдыхаю, когда Фильфиневич отрывается.
Это слабо даже для банального проявления злости. А уж для сиюсекундного умерщвления — и подавно.
— Вот видишь, Фиалка, — шепчет Дима самодовольно. — Иногда риск окупается с лихвой.
Оставив эти выводы без комментариев, стремительно отворачиваюсь и с дикими «вертолетами» курсирую к грушам. Копаясь в ящике, пытаюсь унять бешено грохочущее сердце, но прям здесь и сейчас оно явно не способно успокоиться.
— Что насчет винограда? — спрашивает Фильфиневич, как ни в чем не бывало.
— А что с виноградом? — не догоняю я.
— Брать будем? — усмехается он.
— Как хочешь, — выбиваю, как грымза.
— Белый или красный?
— Любой!
Перемещаюсь почти без остановок, но в какой-то момент Дима вдруг снова оказывается рядом.
— До сих пор трясешься?
Оглядывает меня краем глаза, и этого достаточно, чтобы прихватить за душу.
— Угу. Индивидуальная непереносимость. На тебя.
— Значит, будем лечить. По-нашему. По-хардкору.
Я бы огрызнулась, конечно. Идеи есть. Но вдруг он снова меня поцелует?
Отхожу, чтобы схватить и упаковать два апельсина.
На кассе Люциферу снова все женщины улыбаются. Тихо киплю, но решаю в полемику не вступать.
Через десять минут мы уже снова в машине. На заднем сиденье — пакеты с фруктами, на передних — все то же напряжение.
Лишь на подъезде к больнице нетерпение перед встречей с Ясмин становится достаточно сильным, чтобы вытеснить те жалкие волнения, которые я проживаю, находясь рядом с Фильфиневичем.
Успокаиваю себя еще и тем, что совсем скоро удастся на какой-то час от него избавиться.
И вдруг он, заглушив двигатель, ставит перед фактом:
— Я с тобой.
23
Чувства, которые рождаются вместе с этими мыслями, заставляют мое сердце сжиматься в остром смешении страха, волнения и совершенно непривычного смущающего тепла.
Двор больницы, холл, коридоры… И только в лифте, когда створки закрываются, меня осеняет, будто по голове кто-то ударил.
Фильфиневич не стыдится меня.
Кручу этот пазл и так, и сяк, но уложить его в настоящую картину мира удается не сразу. Ведь это Фильфиневич! Самовлюбленный, высокомерный, брезгливый нарцисс, разделяющий людей на статусы! Он всегда относился ко мне как к «служанке», «зверушке», «проблемной собственности». Однажды, когда я по глупости решила, что Люцифер зовет меня сходить куда-нибудь вместе, он рассмеялся и заявил, что мы вдвоем в обществе — это невозможно. В тех редких случаях, когда мы пересекались случайно, он делал вид, что не знает меня.