Тебя одну
Шрифт:
Фильфиневич же, словно нарочно, не спешит заполнять паузу.
— Я твои ребусы разгадывать не подписывался, — толкает не слишком заинтересованно, уделяя, как и прежде, основное внимание дороге. Оценивая ситуацию, перестраивается в левый ряд и увеличивает скорость. Лишь после этого, мазнув по мне острым взглядом, требует: — Давай как-то больше букв.
— Знаешь… Твое отношение… — дроблю я напряженно. — Если бы я была пилой, завелась бы с пол-оборота.
— Повезло, что ты не пила, — хамовато резюмирует Дима. Без тени
Ввиду того, что он владеет не только моим телом, но и темной стороной души, реакция на эти слова ожидаемая: искрящееся тепло затапливает низ моего живота, поднимается волной вверх и, добравшись до лица, летит снова вниз, чтобы выбросить из-под кожи колючие, как крохотные шипы, мурашки.
— Это низко, — шепчу сердито и отрывисто, вцепляясь ладонями в сиденье. В груди нарастает какая-то дикая тяжесть — горячая, плотная, пронзительная. Она вытесняет из моих легких воздух и переполняет их той самой дурью, которая вызывает у меня галлюцинации. Сердце тем временем несется так остервенело, будто загнанный в гонку на выживание зверь. — В мире нет ничего хуже твоих пошлых намеков.
Люцифер бросает в мою сторону не взгляд… Электромагнитный импульс. И я начинаю потрескивать, как пресловутая тарелка с золотой каймой в микроволновке.
— Ты прекрасно знаешь, что есть.
— Х-хо-рошо, — соглашаюсь затянуто, отчаянно пытаясь вернуть себе контроль. И исправляюсь: — Нет ничего отвратительнее.
Дима, поджав губы, отворачивается.
— Так что там с Богом? Какой инсайт поймала? — задвигает он сухо.
В голосе по-прежнему ни грамма вовлеченности. Напротив, тон становится еще более отстраненным. Вопросы заданы, лишь бы меня ковырнуть.
С жаром моргаю. С жаром, потому что глаза вдруг наливаются влагой.
Когда я стала такой уязвимой?
Черт возьми…
— Куда мы едем с пустыми руками? Нужно что-нибудь купить для Ясмин, — выдавить это нейтрально стоит огромных усилий.
Фильфиневич задерживает на мне взгляд. В глубине кипучих зрачков мелькает что-то похожее на досаду.
— Что именно? — уточняет, меняя полосу движения. — Цветы?
Представив реакцию бабули, не могу сдержать усмешку.
— О, нет. Лучше что-то полезное. Фрукты, может. Или… — осекаюсь, видя, как приподнимаются уголки его губ.
Дыхание перехватывает.
В этом нет ничего удивительного. Я отвыкла от его улыбки. А он, судя по тому, как отозвался, отвык от моей.
Секунды три похожи на вспышку в вечности. А потом — бах, и все возвращается на круги своя. В салоне снова два настороженно ощетинившихся хищника сидят.
— Заедем в гипермаркет, — информирует Люцифер коротко.
— Спасибо, — благодарю механически.
И наступает тишина.
В этой тишине мне до тошноты стыдно. В этой тишине мне до дрожи страшно. В этой тишине
Вернувшийся к своим полномочиям мозг принимается за беспощадный анализ происходящего. Выхватывая из памяти каждый неловкий миг, каждую несвоевременную эмоцию, каждое неподобающее действие, как бездушный прокурор, он составляет многотомное дело, по материалам которого мне ни за что не светит оправдательный приговор.
Я ненавижу себя за эту ночь. За то, что в какой-то момент позволила себе забыть обо всем: о ревности, обиде, злости. За то, что продалась этому сладкому, обманчивому ощущению — быть для Димы красивой и желанной. За то, что как дура позволила себе забыться настолько, чтобы чувствовать себя с ним исключительно значимой.
Я не только не пила, но и не воин. Однако ценность в глазах Димы — моя ахиллесова пята. Стоит ему только показать, будто сходит из-за меня с ума, и я превращаюсь в воск. Мягкий, теплый и податливый воск, готовый принять любую форму.
Боже, как же теперь гадко…
Последствия этой слабости стучат по вискам, опаляют ребра, ломают мышцы, накаляют кожу.
Напоминаю себе, что наши отношения — не больше, чем фикция.
Договор. Работа. Благотворительность. Спасение.
Что угодно!
Только не то, что тайно вынашивает мое сердце, саботируя здоровое функционирование всего организма.
Вот где инагент! Вот кого посадить надо! А лучше сразу казнить!
Почему?! Ну почему я так реагирую на Фильфиневича? Почему до сих пор подчинена этому притяжению? Почему чувства, которые должны были давно исчезнуть, продолжают разъедать изнутри?
Костерю себя, но украдкой все равно поглядываю на Люцифера.
Он, в отличие от меня, сохраняет полное спокойствие. Ведет себя так, будто ничего не изменилось. Но изменилось ведь! У меня от этих перемен уже дрожит в груди.
Ужасающе знакомые ощущения.
Я это уже проживала. Дальше будет хуже, знаю.
Мне хочется себя избить. До потери памяти, минимум. Вырубить всю эту менталочку, вынудив стать просто телом. Хладнокровной машиной для действий.
— На месте, — приглушенно акцентирует Дима, потому что я за своими мыслями не замечаю, что уже на паркинге у гипермаркета стоим.
Киваю, чтобы как-то разрушить окутавший разум транс, и тянусь к ремню безопасности. Металлический щелчок звучит отрезвляюще.
И все же… Внутри торгового зала чувствую себя еще более странно.
Релаксирующая музыка, семьи пачками, капризы и смех их детей, обрывки бытовых обсуждений и милование парочек помоложе… В эту картину мира никак не вписываемся мы с Фильфиневичем.
Контраст настолько разительный, что мы просто теряемся.
— Фрукты? — спрашивает Дима, толкая тележку мимо витрин с мороженым.
Обычно по нему фиг что поймешь. Но тут чувствую: он тоже сконфужен.
— Угу, — выдаю, скрещивая руки на груди.