Танец страсти
Шрифт:
Первое, что она увидела — улыбающееся лицо малыша лет пяти, сидевшего за большим цветным дисплеем. Эта картина составляла разительный контраст с мрачным видом днища корабля за спиной ребенка, и Малин не сразу сообразила, в чем дело: она проехала первый этаж и теперь оказалась под землей, почти на уровне киля. Яркие плакаты приглашали посетителей во всех подробностях рассмотреть корабль на экране компьютера, но Малин вовсе не хотелось здесь задерживаться. Сам “Васа” казался могущественным угрюмым великаном, способным раздавить любое неугодное ему существо. Малин с сомнением смотрела на удерживающие корабль подпорки: они были такими хрупкими… А что, если корабль завалится на бок?..
Подавив неприятное
По дороге домой у девушки внезапно появилось чувство, что за нею кто-то следит. В наступавших сумерках она спиной чувствовала чужой взгляд и поминутно оборачивалась. Но в аллеях парка, а потом на улицах, по которым она катила велосипед, не было ничего необычного. Редкие прохожие торопились по делам, кое-где попадались влюбленные парочки. Компания молодежи, очевидно студенты, шумно вывалилась из дверей кафе. Никому из них не было дела до Малин.
Как-то вдруг сделалось темно; на проспектах зажглись огни реклам и вывески ночных развлекательных заведений. Обычно Малин не обращала никакого внимания на развязных мужчин и легкомысленных девушек с вывесок, но сейчас их взгляды почему-то пугали ее.
Она вбежала в подъезд и захлопнула за собой дверь.
В эту ночь Малин долго не могла заснуть, перебирая и заново перемалывая ядовитые отходы прошедшего дня. Этот утренний скандал с Бьорном… Только подумать — сколько времени она провела, исполняя роль в дешевом водевильчике, и была вполне довольна своим положением! Мысль о собственной глупой доверчивости показалась настолько обидной, что слезы безудержно хлынули из глаз.
Происшествие в театре, с которого все началось, было до отвращения банальным. “Если бы я увидела это в кино, то, наверняка, решила бы, что у сценариста плохо с фантазией, к тому же героиня непроходимо тупа и наивна… Просто слепая идиотка!” — думала Малин, ворочаясь в постели.
Утренняя репетиция не задалась с самого начала. Бьорн вел себя с нею нарочито пренебрежительно. Такой тон мог вызвать бешенство даже у более спокойного человека, чем Малин. Накануне вечером они крупно повздорили. Виноват в ссоре был Бьорн — уж это точно. Сидя за стойкой маленького бара, того, что рядом с их театром на Мастер Самуэльсгатан, они, как обычно, обсуждали будущий спектакль. Такие разговоры повторялись каждый вечер, по крайней мере, пока постановка не была готова окончательно, но иногда споры продолжались и тогда, когда уже ничего изменить невозможно.
У Бьорна был серьезный козырь, которым он не стеснялся пользоваться, — образование. Ее горячие рассуждения он выслушивал снисходительно и только затем, чтобы потом сквозь зубы процедить: “Дилетантизм”. Этот аргумент каждый раз действовал на Малин, как холодный душ — она умолкала, даже не пытаясь возражать. А Бьорн, как ни в чем не бывало, спрашивал: “Ну, а дальше?” — и этим окончательно ставил ее в тупик. Она умолкала, а он сердился — нет уж, теперь договаривай, у тебя ведь, кажется, были какие-то претензии? Его настойчивые вопросы продолжались до тех пор, пока она, устав молчать, не говорила ему примирительно, что, конечно же, у него хороший вкус и он сам знает, что делает… И так — каждый вечер.
Но Бьорн редко позволял себе расходиться при посторонних — дожидался, пока они окажутся одни, например, у нее дома. А вчера устроил ей сцену прямо в баре.
Они сидели на высоких табуретах и потягивали пиво. Обычно Малин нравился своеобразный уют, который царил в этом маленьком баре, несмотря на то,
Малин хотела предотвратить неприятную сцену, но своим внезапным молчанием сделала только хуже: Бьорн, как набравший скорость эшелон, уже был заряжен энергией раздражения и, не встретив преграды, сразу же понесся во весь опор:
— Что это ты вдруг замолчала? Уже высказала все свои бредовые фантазии? Тебя должен слушать не я, а психиатр. Хочешь, порекомендую одного? Он поможет. Я даже готов оплатить его счет.
Конечно, это была лишь вспышка с его стороны, но Малин отшатнулась, словно он ее ударил. Терпеть это и дальше было невозможно. Едва не опрокинув бокал с недопитым пивом, она соскочила с табурета и не оглядываясь бросилась к выходу. По пути она налетела на знакомую девушку-официантку и услышала голос Бьорна, который обращался к той как ни в чем не бывало:
— Гречер? Прекрасно выглядишь сегодня! Мне, пожалуйста, еще пива…
Поздно вечером она ждала его звонка — каких-то объяснений, оправданий. И уже почти готова была простить эту дикую выходку — Бьорн страшно устает в последнее время, а она и в самом деле не способна себя сдерживать, постоянно допекает его своими советами.
Но он не позвонил… А утром, как будто предчувствуя беду, Малин не торопилась идти в театр, опоздала минут на десять и получила нагоняй от бдительной администраторши. День был ужасным — и экзерсис, и репетиции казались ей этапами какой-то изощренной казни. В одном из перерывов Бьорн, словно впервые заметив ее присутствие, ласково заулыбался ей. Подойдя поближе, он стал вполголоса рассказывать, как терзается тем, что наговорил вчера, и в конце концов предложил сходить вечером в ресторан.
Казалось бы, после такого покаяния Малин должна была испытать облегчение, но нет — она всеми силами желала, но уже не могла поверить в искренность Бьорна. При ссорах каждый раз звучали все более резкие слова, а извинения делались все более формальными. Она выслушала его монолог, словно превратившись в автомат. Потом это отразилось на ее движениях: танцуя, она продолжала чувствовать себя автоматом, способным двигаться только по строго заданной программе… Так продолжалось до тех пор, пока она с облегчением не услышала:
— Все. Всем спасибо. Увидимся завтра.
Артисты потянулись к выходу, лениво переговариваясь. Малин задержалась, поджидая Бьорна, пока он разговаривал с аккомпаниатором. Зал опустел. И, не желая показаться навязчивой, девушка тоже вышла в коридор.
Малин заворочалась, пытаясь отогнать, как дурной сон, то, что было потом. Как бы ей хотелось остаться в той утренней нерешительности: верить Бьорну или нет. В конце концов она бы, конечно, поверила, и еще какое-то время ее наивность позволяла бы ей думать, что она кому-то нужна. И это было бы лучше, чем нынешнее отчаяние. Что она будет делать одна, в пустоте, которую разнообразят только призраки? То, что случилось в музее, казалось Малин еще одним подтверждением ее неспособности жить в реальном мире… Призраки, повсюду только они…