Сыновья Беки
Шрифт:
Шум утих.
– Кто в какой сотне, узнаете завтра. После этого выберем командиров.
Гости ускакали. Народ тоже стал постепенно расходиться. Но не все. Иные еще долго обсуждали событие.
На другой день в каждом селе объявили, кто в какой сотне.
Хасан и Хусен попали в одну сотню.
И снова потекли длинные дни ожидания. В одном было легче, чем раньше: на дворе стояло лето. Днем ли, ночью ли, в минуты передышки можно было броситься прямо в траву и отдохнуть. Не будь недоделанных дома дел по хозяйству, караул показался бы чем-то вроде
Каждый раз, возвращаясь домой, Хусен заставал Эсет с покрасневшими, опухшими глазами и бледным, как стена, лицом. В ответ на его укоры Эсет отрицала, что плакала, ссылаясь на бессонницу, оправдывалась, что просто скучает. Но Хусен-то знал о ее тревоге. Совсем недавно она сказала ему, что ждет ребенка. И видно, поэтому теперь особенно тревожилась за мужа.
– Ты и тогда будешь ночевать в степи, – спрашивала она, – когда нас будет трое?
– Нет. Зачем же в степи? Скоро все уляжется, успокоится, – утешал ее Хусен.
Эсет не спрашивала, когда и как все уляжется, ей бы только дождаться, чтобы больше не коротать одной ночи в тревоге. О другом она пока не думала.
3
Осеннее нежаркое солнце поднялось чуть выше деревьев. Пятеро мужчин во главе с седобородым стариком в папахе, обмотанной белой чалмой, вошли во двор Торко-Хаджи.
Прохожие провожали их взглядами, пока старики не скрылись из глаз.
Что привело их? Не дурные ли вести? Встревожились люди, вопрошая друг друга.
Торко-Хаджи был один в доме. Увидев еще издали гостей, поспешил к себе и сын Торко-Хаджи Зяуддин. Он пригласил стариков в дом, а сам встал у двери и, попеременно переводя взгляд с одного на другого, старался догадаться о цели их прихода.
Шаип-мулла бывает у них, и потому Зяуддина его приход но удивил, но Элаха-Хаджи и Гинардко еще ни разу не переступали порог их дома, если не считать того, что прошедшей весной они, может, приходили хоронить его брата Абдул-Муталиба, погибшего в бою против белых под Владикавказом. В тот день в их дворе побывало все село.
Зяуддин разглядывал и Мурада, который так же, как и он, занял место около двери. Этого человека он тоже никогда не видел у себя в доме.
Был здесь и Соси. Он, как только ему предложили сесть, тотчас опустился на стул. Мурад же сесть отказался.
После взаимных расспросов о жизни и здоровье Шаип-мулла посмотрел на своих спутников, словно спрашивая, кто заговорит первым. Никто не вызвался, и тогда он начал сам:
– Хаджи, позволь, я объясню тебе причину нашего вторжения в твой дом.
Торко-Хаджи испытующе посмотрел на него. С каждым днем Шаип-мулла становился ему ненавистнее. Торко-Хаджи больше и больше убеждался, что он против Советской власти. Они все еще частенько беседуют – Шаип-мулла ходит к Торко-Хаджи чуть не каждый день, но отношения между ними резко ухудшились, хотя тот делает вид, что этого не чувствует. Вот и сейчас, заметив сердитый взгляд Торко-Хаджи, Шаип-мулла заговорил елейным тоном.
– Ты, может, хотел отдохнуть, а мы нарушили твой покой? Прости нас. Но не прийти мы не могли. Нас привели заботы о селе, о женщинах и детях. Не думать о них
Торко-Хаджи слушал Шаип-муллу, и ему казалось, что это не он так гладко говорит, а кто-то другой. Голос Шаип-муллы постепенно терял свою сладкоречивость, жирное красное лицо, похожее на взрезанный арбуз, уже не улыбалось. Речь его раздражала Торко-Хаджи, действовала, как стук арбы по мостовой на страдающего бессонницей человека. Но Торко-Хаджи сдерживал свое раздражение, ждал, что, может, будет и умное слово. Но круг, по которому шел Шаип-мулла, был большой, и конца ему не предвиделось.
– Так вот, надумали мы зайти к тебе. Да будет мне могила тесной, если, не решаясь нарушить твой покой, мы долгое время не стояли в раздумье у мечети. Однако без тебя нельзя. Не ты ли самый уважаемый всеми нами человек? А значит, с тобой нам и решать, как помочь сельчанам нашим. Вот какие мысли привели нас к тебе, – закончил наконец Шаип-мулла.
Торко-Хаджи улыбнулся.
– Ты сам-то все понимаешь из того, что говоришь, Шаип?
Подняв руки, тот снова развел их.
– Я, конечно! Что тут не понимать?
– А я не очень разумею, к чему ты клонишь, – снова улыбнулся Торко-Хаджи.
Элаха-Хаджи усмехнулся, погладив свою большую белую бороду. У Соси задергался кончик уса – с ним это происходит всегда: и тогда, когда он сердится, и тогда, когда смеется. Гинардко сидел и покачивался из стороны в сторону, словно бы находился среди мюридов во время исполнения зикара. В душе он проклинал Шаип-муллу за бестолковую болтовню.
– Если это все же не секрет, расскажи мне толком, да покороче, что привело вас ко мне, – попросил Торко-Хаджи.
– Нет, зачем же секрет, если бы секрет…
Гинардко больше не мог сдерживаться. Его крепкое, как дуб, туловище перестало раскачиваться, большая рука с толстыми пальцами поднялась:
– Шаип, ты погоди-ка немного, я скажу…
Шаип-мулла посмотрел на его руку и пожал плечами:
– Говори, может, лучше скажешь.
– Лучше скажу или хуже, не знаю. Только бы людям понятно! – пробасил Гинардко и, взглянув на Торко-Хаджи, опустил глаза. Это он сделал не потому, что, как Шаип-мулла, не решался смотреть на Торко-Хаджи, просто привычка у него такая. Человек, владеющий такой отарой овец, не одной парой лошадей и многим другим, горд собой. Ему ли, Гинардко, бояться смотреть в лицо кому бы то ни было?
Торко-Хаджи, конечно, не всем чета. Это понимает и Гинардко. Но хозяйство у него не ахти какое. И вообще перед Гинардко гордиться нечем. Только и всего, что за ним сейчас идут все эти вшивые овчины, как презрительно называет Гинардко односельчан-бедняков.
– Торко-Хаджи, – сказал Гинардко, – у казаков большая сила. Их во много раз больше нас. И у них пушки и пулеметы…
– Одних тех, что в Магомед-Юрте, достаточно, – вставил Мурад.
– А ты помолчи, брат, – отмахнулся от Мурада Гинардко. – Казаки заняли Кабарду и Осетию. Не сегодня-завтра завладеют Владикавказом и Грозным. Тогда мы останемся без выхода, как зверь, окруженный охотниками.