Сыновья Беки
Шрифт:
Узнав, какая грозит беда, одни сжимали зубы в готовности сразиться с врагом, другие горько вздыхали в тревоге за судьбы детей своих и всех близких. Были и такие, в душе которых загорелась искра злорадства…
Командиры сотен прибыли на сход в числе первых. Исмаал и Малсаг тоже здесь.
Торко-Хаджи восседал на сером коне, недавно купленном ему сельчанами. Поверх зеленой – цвета травы – рясы на поясе у него висела сабля. Кроме сабли и кинжала, он никакого иного оружия никогда не носил.
– Люди, – заговорил Торко-Хаджи, – мы давали Эржакинезу слово, что будем
– Давали! – полетело в ответ со всех концов.
– Обещали, что не пропустим врага?
– Обещали!
– Так вот, наступил час испытания. Враг движется к долине. Каковы его намерения, мы не знаем, но нам сообщили, что он приближается к Магомед-Юрту. Может, там и остановится…
– Остановиться он собирается или дальше идти, а мы должны встретить его еще в пути и дать отпор! – крикнул кто-то в толпе.
68
Так сами ингуши называли Алханчуртскую долину.
– Верно говорит! Надо остановить врага раньше, чем он спустится в долину!
– Вот об этом-то я и говорю! Спасибо, что поддерживаете меня – обелили мое лицо! – Оглядев народ, Торко-Хаджи добавил: – Будет бой… Не всем суждено вернуться домой. Того, кто погибнет, будут чтить! Борьба за власть народа – борьба за правое дело!..
Торко-Хаджи тронул коня. За ним последовали Исмаал, Малсаг, командиры сотен.
В толпе все смешалось. Тут были разные люди: и млад и стар. Были и те, кому до советской власти не было никакого дела; просто, услышав, что выступают на Магомед-Юрт, они надеялись урвать себе что-нибудь, а при случае к тому же можно будет прикрыться тем, что, мол, тоже дрался за советскую власть, авось в заслугу поставят…
Из села выезжали беспорядочными рядами. Но в пути все распределились по своим отрядам.
Торко-Хаджи ехал впереди.
Выполнив приказ Торко-Хаджи, Хусен решил заехать помой за патронами. Напряжение истекшего утра несколько спало, и Хусен вдруг почувствовал страшную усталость. Погода была ясная, а ему все казалось окрашенным в серые тона. Подумалось: «Уж не болен ли?…»
По селу вдруг разнесся голос с минарета:
– Лю-у-ди! Несите чуреки-и.
Призыв повторился четырежды – человек выкрикивал поочередно в каждое из четырех проемов минарета, чтобы его услышали во всех концах села.
Из дому вышла Эсет. Она уже не пыталась уговаривать Хусена не уезжать – знала, что это бесполезно. Подала мужу патроны и, прижимая к глазам конец головного платка, молча встала рядом. Но, когда Хусен сел на коня, Эсет вдруг взялась за стремя и вся задрожала. Крепко обхватив ногу Хусена, она прижалась к ней щекой и так, не отпуская, дошла до ворот.
– Ну что ты, Эсет? – попытался утешить ее Хусен, придерживая у ворот коня. – Ведешь себя так, будто расстаемся навсегда.
– Откуда мне знать, вернешься ли ты?
– Куда же я денусь?
– Всякое может случиться!
Склонившись к жене, Хусен положил ей руку на голову.
– Никуда я не денусь, Эсет!
Эсет отпустила его и отошла в сторону. Она собрала всю свою силу воли. Только мало ее, видно, было: крупные слезы медленно покатились по щекам…
Всадники были уже далеко. Хусен припустил коня во всю прыть. Тот вначале бежал не слишком охотно, но постепенно стал убыстрять бег. Скоро Хусен нагнал еще одного поотставшего всадника. Это был Амайг.
– А ты почему отстал? – спросил Хусен.
– Отец не пускал. С трудом вырвался.
И они поскакали рядом, догоняя своих односельчан. А далеко впереди, на отроге хребта у самого Магомед-Юрта, с холма за ними в бинокль наблюдал белоказак. Он отчетливо разглядел надвигающуюся тучу горцев и сообщил об этом в станицу. Казаки, понятно, решили, что сагопшинцы идут на их станицу, и все, как один, вооружились и высыпали из домов.
Бичерахову еще раньше удалось привлечь часть магомед-юртовских казаков на свою сторону. Но соблазну поддались немногие. Все остальные, даже под угрозой выселения, лишения казачьего звания и земли, не пошли к мятежнику. И вот наступило торжество для бичераховцев. Сумели они наконец устрашить их тем, что ингуши, дескать, идут именно на них…
Казаки заняли позицию с западной стороны станицы. Некоторые залегли в заранее вырытых окопах, другие наскоро выкопали углубления, чтобы хоть как-то замаскироваться. И в то же время были посланы гонцы в притеречные станицы за подмогой.
6
Сагопшинцы растянулись вплоть до дороги, ведущей из Моздока на Владикавказ, заняв балку западнее этой дороги. Коней собрали в лощине и выделили двух сторожей для охраны. С вершины Терского хребта вниз до самой плоскости спускался отрог – словно специально сооруженное укрепление. Сагопшинцы кое-как устроились за этим отрогом. Везде – в самых малых углублениях, в ямах, за кустами залегли.
В каждого, кто, забывшись, хоть на миг приподнимется, обнаружит себя, казаки тотчас стреляют. Позиция у них более выгодная – в окопах сидят да в оврагах. Сагопшинцы тоже стреляют, едва завидят черную точку над землей. Достигают пули цели или нет, они не знают. Но стрелять приходится, уж коли и в тебя стреляют. Правда, Торко-Хаджи предупреждал, чтобы не было кровопролития: не с магомед-юртовцами, мол, воевать пришли…
Однако не прошло и часа, как несколько сагопшинцев упали сраженные.
– Убитых везите в село на кладбище, а раненых – по домам, – скомандовал Торко-Хаджи.
Он уже знал, что среди раненых был и его сын Зяуддин.
Перестрелка разгоралась. Выстрелы трещали, как кукурузные зерна на костре. Пули то со свистом проносились мимо, то глухо влетали в землю, взрыхлив ее…
Торко-Хаджи хоть и был старым, но бичераховцев на перевале заметил раньше, чем те открыли огонь. И вмиг он часть людей направил против них.