Чтение онлайн

Слишком сложно было думать об этом. Когда руки убрали ледяной компресс из-за того, что она задрожала от холода, она позволила себе вновь погрузиться в сон.

Дамон наблюдал за Еленой и дремал, наблюдал и дремал. В замечательной ванной он нашел расческу и гребенку. Они выглядели годными для использования. И в одной вещи он был уверен: волосы Елены никогда так не выглядели в ее жизни – или не жизни. Он попытался мягко причесать расческой ее волосы и понял, что распутать их гораздо труднее, чем он думал. Когда он начал расчесывать

жестче, она пошевелилась и что-то пробормотала на своем странном языке из сна.

И, наконец, причесывание волос пробудило ее. Елена, не открывая глаз, протянула руку и забрала у него расческу, а потом, когда она добралась до своего колтуна, протянула руку и сжала его, другой рукой пытаясь прочесать. Дамон ей сочувствовал. Время от времени в своей длинной жизни он носил длинные волосы и иногда ничто не могло помочь распутать их – хотя его волосы не были настолько натуральны, как волосы Елены – он знал чувство разочарования, когда выдираешь клок собственных волос. Дамон уже собрался отобрать у нее расческу, как Елена открыла глаза.

– Что?...- сказала она и заморгала.

Дамон напрягся, готовый в любой момент снова начать контролировать ее, если это будет нужно. Но она даже не попыталась ударить его расческой.

– Что... случилось? – что Елена понимала, так то, что ей это не нравилось. Она была недовольна предыдущим пробуждением, после которого она получила смутное представления о вещах, происходивших вокруг нее, пока она спала.

Пока Дамон, приготовившийся то ли к борьбе, то ли к полету, наблюдал за выражением ее лица, она потихоньку начала понимать, что с ней произошло.

– Дамон, - она подарила ему яростный взгляд.

Он говорил: ты меня мучил или просто рассматривал, или ты только заинтересованный свидетель, наблюдавший за всем за стаканом коньяка?

– Они готовят с коньяком, принцесса. Они пьют Арманьяк. И я не пью...кстати, - сказал Дамон. Он испортил эффект фразы торопливым добавлением. – Это не угроза. Клянусь, Стефан велел мне охранять тебя.

Это было правдой, если рассматривать только факты:

Стефан вопил: «Тебе бы лучше убедиться, что с Еленой ничего не случится, ты, лицемерный ублюдок, иначе я найду путь обратно и вырву твой... »

Остаток фразы был приглушен борьбой, но Дамон уловил суть. И теперь он относился к этому серьезно.

– Ничто больше не причинит тебе боль, если ты позволишь мне присматривать за тобой, - добавил он, впадая в облать фантастики, ведь тот, кто напугал ее и вытряхнул из машины был рядом с ним. Но ничто не доберется до нее в будущем, поклялся он себе. Он ошибся в последний раз, с сегодняшнего дня не будет никаких дальнейших нападений на Елену Гилберт – или кто-то умрет.

Он не пытался читать ее мысли, но когда она уставилась в его глаза, он понял их с полной ясностью и чрезвычайной тайной – слова: Я знала, что была права. Это был кто-то другой все это время. И он знал, что кроме ужасной боли Елена почувствовала огромное удовлетворение.

– У меня повреждено плечо, - она подняла правую руку чтобы дотронуться до него,

но Дамон остановил ее.

– Ты вывихнула его, - сказал Дамон. – Оно будет болеть некоторое время.

– И моя лодыжка...но кто-то...я помню, когда я была в лесу, когда взглянула наверх там был ты. Я не могла дышать, но ты вырвал стебли, опутывающие меня и понес меня на своих руках, – она посмотрела на дамона в замешательстве. – Ты спас меня?

Это предложение должно было быть вопросом, но оно не было им. Она задавалась вопросом о другой вещи, казавшейся невозможной. И потом она заплакала.

Первая сознательная слеза одинокого ребенка. Эмоции неверной жены, когда муж ловит ее с любовником...

И, возможно, плач девушки, которая полагает, что смертельный враг спас ей жизнь.

Дамон расстроенно сжал зубы. Мысль о том, что Шиничи мог смотреть на все это, чувствовать эмоции Елены, смакуя их... это невозможно вынести. Шиничи бы вернул Елене память, он был уверен в этом. Но это время и место были для него забавны.

– Это моя работа, - с усилием сказал он. – Я поклялся это делать.

– Спасибо, - прошептала Елена сквозь слезы. – нет, пожалуйста...не отворачивайся. Правда. Оххх...есть здесь бумажные салфетки...или что-нибудь сухое? – ее тело снова затряслось в рыданиях.

В совершенной ванной были салфетки. Дамон принес их Елене.

Он отвернулся, когда она использовала их, высмаркивая нос снова и снова, так как она до сих пор рыдала. Здесь не было никакого очаровывающего и очаровательного духа, не было мрачного и искушенного борца зла, ни опасной кокетки. Она была всего лишь девочкой, которую сломала боль, задыхающаяся как раненая олениха и рыдающая как ребенок.

И, несомненно, его брат знал бы, что сказать ей. Он, Дамон, понятия не имел что делать – кроме того, что он знал, что убьет за это. Шиничи усвоит, как не кстати ругаться с Дамоном, вовлекая в это Елену.

– Как ты себя чувствуешь? – резко спросил он. Никто не может сказать, что он брал из этого выгоду...никто не может сказать что он причинил ей боль только для того...чтобы использовать ее.

– Ты дал мне свою кровь, - с любопытством сказала Елена, и поскольку он быстро посмотрел на его закатанный рукав, она добавила. – Нет...это просто чувство, в котором я уверена. Когда я в первый раз...вернулась на землю после жизни духа. Стефан дал мне свою кровь и в конечном итоге я всегда почувствую...это. Очень тепло. Немного некомфортно.

Он повернулся и посмотрел на нее:

– Некомфортно?

– Ага, здесь, - она дотронулась до своей шеи. – Мы думаем, это символичная вещь... для вампиров и людей, живущих вместе.

– Ты имеешь в виду, для вампира, Обращающего человека в вампира, - резко сказал он.

– Исключение в том, что я не Обратилась, когда была духом. Но потом...я снова стала человеком, - она икнула, попробовала улыбнуться жалостливой лыбкой и взяла гребень. – Я прошу тебя посмотреть на меня и удостовериться, что я не Обратилась, но..., - она сделала небольшое беспомощное движение.