Стыд
Шрифт:
– Все пойдут, но попозже, – буркнул Шауль и с очередным тяжелым вздохом вывалился на улицу.
Хая, которая после экстренной остановки не подавала признаков присутствия, не дожидаясь команды, выскочила из машины и отошла от нас на пару шагов.
Я давно словила себя на мысли, что хорошо бы перестать на нее пялиться, однако могла ли я перестать пялиться на человека, который то дурачится как дитё, то в истерике выламывает руки, то отстраняется и убегает. Дергающаяся коленка Шауля определенно была издержкой профессии, и, судя по всему, вскоре
Шауль и Хая прошли через КПП, а мы остались ковырять старый металлический забор на стоянке. Откуда-то из-за ограждения около получаса доносилось гудение голосов, но затем все голоса постепенно стихли. Кроме одного, самого звонкого, звучащего из динамиков. Мне потребовалось меньше секунды, чтобы определить, кому он принадлежал.
Хая вежливо поздоровалась, но не представилась. Быть может, в этом не было нужды. Шауль пару раз намекал, что она очень известна, однако я не представляла насколько.
– Мне бы хотелось начать с того, что вы все знаете, – в ее голосе звучала улыбка.
Я представила, как она это произносит. Заигрывает с толпой, хитро прищуривается. Улыбается. Возможно, слегка застенчиво или, напротив, высокомерно.
"С того, что вы все знаете», – передразнила я ее в своей голове и сама этому усмехнулась.
Пока я кривлялась, заиграла мелодия и… Хая начала петь. На самом первом слове я повернулась на звук, словно могла ее увидеть, но передо мной был лишь забор. Я почти не улавливала слов, слышала только голос. Звучный, сильный, но мягкий. Непохожий на тот, которым она говорит. Тот голос хрипловатый и усталый, а этот чистый как вода.
Я прикрыла глаза, внимая каждому звуку. Не помню, когда слышала в живую, как поет женщина. Как поет она.
По закону подлости мое упоение прервалось криком со стороны КПП. За нами прислали солдата.
Пройдя череду серо-зеленых бараков, мы оказались на небольшой открытой лужайке, на которой располагался импровизированный концертный зал, заполненный несколькими десятками парней и девушек на раскладных стульях и скамейках.
Хая как раз закончила первую песню, и пока ликующая толпа аплодировала и весело прикрикивала, женщина отыскала нас взглядом и, убедившись, что все на месте, позвала к инструменту Хану Зейгер.
Этой загадочной Ханой была моя ровесница, в чистой зеленой форме, со сложенным беретом на плече, оружием наперекос и собранными в неаккуратный пучок короткими волосами. Она поднялась со своего места в первом ряду, подсела к Хае и взяла в руки второй микрофон, смущенно пряча глаза и неловко сжимая губы.
Хая подбадривающе погладила ее по спине и обратилась в зал:
– Я попросила Хану помочь, ведь следующая песня про бесстрашных, а эта девушка, как и все вы, каждый день рискует собой, чтобы мои дети спали спокойно. Это ваша песня.
Зал вновь закипел аплодисментами.
– Плюс она потрясно поет, сейчас сами услышите, – добавила Хая и подмигнула солдатке.
Хая была права, девушка пела прекрасно. Сначала немного неуверенно,
Мне нравилось их слушать, но одна мысль не давала мне покоя. Я хочу быть на ее месте. Хочу, чтобы кто-то смотрел так на меня. Хочу эту нежность. Жадно и эгоистично хочу.
Яркое дурманящее чувство сковало мозг, и я не собиралась с ним бороться. Что такого ей сделала эта Хана, чем она заслужила? Разве не я терплю ее чудачества? Не я ночевала на оттоманке и получила за это от Мойры?
Даже когда эта солдатка села на свое место и снова слилась с бежево-зеленой массой, мой взгляд упорно утыкался в ее затылок. Мне казалось, что Хая продолжает смотреть на нее. Стреляет глазками и хихикает. От раздражения на лице дернулась мышца.
В гневной дискуссии с самой собой я пропустила завершение выступления. Очнулась, когда ко мне подошел парень в форме и без особой радости доложил:
– Мне поручено провести детям экскурсию.
Я растерянно захлопала глазами и окинула взглядом толпу, пытаясь найти Шауля. Он тут же проскочил мимо меня и махнул рукой: "Идите с ним, мы скоро закончим".
– Хах, недоверчивая леди, – хмыкнул солдат. – Не переживайте, я высококвалифицированный экскурсовод.
Я не переживала. Пока мы стояли возле раскладных стульев, я имела возможность наблюдать, как Хая мило беседует с ребятами, фотографируется и раздает автографы. Они облепили ее, как пчелы улей, не давали уйти. Мужчине в синем пиджаке удалось ее увести в одно из прямоугольных зданий, и толпа мигом расконцентрировалась по лужайке.
В ту же секунду, как нога Хаи переступила порог, я, Фрида из Рамат-Шемер, превратилась в маячный фонарь. Каждый, кто находился на территории базы и был физически способен видеть, с этого момента следил за моим движением. Двое детей, скачущих вокруг меня, тоже были явлением диковинным для этих мест, но вызывали меньше интереса. Все смотрели на меня. А если кто-то не смотрел, потому что занимался своими делами и не заметил, товарищи обязательно тыкали его в плечо и осторожно указывали в мою сторону.
Зака дергала меня за руку, тянула за собой, ближе к солдатам, но я вросла своими уродливыми туфлями в землю и не могла сдвинуться с места. Они смотрели на меня – я на них. Почти все они улыбались, кто-то перешептывался и хихикал. Я стояла, чувствуя, как нос вдыхает пыль вместо воздуха, как дышать становится тяжело. Обернулась на КПП, оставшийся в сотне метров позади. Это можно прекратить прямо сейчас. Развернуться и сбежать. Сбежать и не мучаться.
Солдат, повествующий Акиве об устройстве базы, заметил, как мы обрастаем вниманием, и повел в глубь базы смотреть спальные палатки.