Ссыльный
Шрифт:
— Обожду, — я въехал в ворота. — Дело привычное.
Пока посыльный бегал к барину, я огляделся. Деревня вблизи впечатляла ещё поболе, чем с холма.
Широкая улица была отмощена щебнем, крепкие избы хвастались палисадниками за невысокими заборчиками и лукаво усмехались стёклами в окнах. Посреди улицы — колодец. Бабы, собравшиеся у него, сытые и румяные, глянули на меня с любопытством и вернулись к своим пересудам. Из кузни доносился стук молота, где-то мычала скотина. Ребятня, завидев чужого верхового, побросала какую-то игру с палкой и вылезла к дороге поглазеть.
Пахло
Вернулся запыхавшийся посыльный.
— Барин примут. Извольте за мной.
Я кивнул и тронул Буяна. По деревне ехал верхом, не спешиваясь — не из гонору, а потому что так правильнее. Первое впечатление — оно как первый выстрел на дуэли: второго шанса не будет. А Козодоев, по словам Ерофеича, мужик памятливый и с хитрецой. Незачем перед ним суетиться.
Каменная стена вблизи оказалась ещё внушительнее — в два человеческих роста, поверху железные шипы. Ворота кованые, у ворот — мужик с саблей, при виде которого я удивлённо вскинул брови, гадая, для виду тут охрана или у Козодоева людей незанятых настолько много. Провожатый махнул ему, решётка отворилась, и я въехал на козодоевскую территорию.
Увидев господский двор вблизи, я едва удержался, чтоб не присвистнуть по-мальчишески.
Аккуратные, ухоженные газоны были изрезаны мощёными камнем дорожками, что разбегались во все стороны. Вдоль центральной аллеи стояли каменные скульптуры — какие-то львы, античная дама с отбитыми руками, мужик в тоге. Сад. Беседка в глубине. Цветники — пустые ещё, апрель, но видно было, что летом тут всё благоухает и радует глаз.
Ничего себе соседушка. Мы в Малом Днище мертвяков саблей рубим и в ведро по ночам ходим, а тут — скульптуры и газончики. В двадцати вёрстах.
М-да. Большой человек, как и говорил Ерофеич. Большой.
За воротами я спешился. Подскочил мальчишка, босой, вихрастый, ухватил Буяна за повод — и тут же отдёрнул руку, потому что Буян, верный себе, клацнул зубами, пытаясь хватануть пацана.
— Кусается, — предупредил я. Поздновато, правда.
— Ничего, барин, мы привычные! — мальчишка, впрочем, был не промах: перехватил повод покороче, потрепал коня по шее и что-то шепнул ему на ухо. Буян фыркнул, но успокоился. — На конюшню сведу, напою, овсом накормлю. А вы по этой дорожке идите, вас встретят.
Я кинул ему гривенник, мальчишка поймал на лету и просиял. Буян, заслышав слово «овёс», пошёл за ним послушно, без возражений. Продажная скотина. Хотя я его понимаю. Овес тут, чай, не чета тому, что в Малом Днище. Тоже изголодался, конь такой.
Я поправил сюртук и двинулся по каменной дорожке. Шёл один. Без провожатого, без лакея, без камердинера, который бы распахнул дверь и возгласил «Александр Алексеевич Дубравин!» — как полагается, когда к порядочному человеку приезжает порядочный гость. Мальчишка с конюшни — не в счёт.
Мелочь, конечно. Можно списать на деревенские нравы — откуда тут, в глуши, знать тонкости
Может, действительно не умеют. А может, хозяин хочет, чтоб гость потоптался, поозирался, почувствовал себя чуть-чуть не на месте. Мелкий приём, старый как мир: заставить человека подождать — уже маленькая победа. В Петербурге этим грешили все от графинь до швейцаров.
Впрочем, ладно. Я не из тех, кого смущает отсутствие ковровой дорожки.
Дорожка обогнула дом и вывела к той самой беседке, что я заметил издали. Увидев перед беседкой площадку с самым настоящим фонтаном я всё-таки тихонько присвистнул. Кучеряво тут живут, ничего не скажешь. Фонтан, правда, не работал — то ли не сезон, то ли сломался, — но каменная чаша с позеленевшим купидоном посередине смотрелась солидно. И пахло тут хорошо — не мертвечиной, не гнилой соломой, а чем-то жареным, пряным, мясным, отчего у меня немедленно свело желудок и напомнило, что завтракал я давно, а Марфин узелок с салом и хлебом сожрал ещё в первый час дороги.
В беседке в тени раскидистых лип стоял длинный стол, и стол этот ломился. Тут было всё, по чему я истосковался за две недели в Малом Днище: фарфор, хрусталь, графины с чем-то тёмно-красным, блюда с мясом, рыбой, пирогами. За столом сидело человек семь или восемь — мужчины в сюртуках разной степени провинциальности, и при виде меня разговор стих.
С торца стола поднялся человек. Насколько я понял, это и был сам хозяин.
Козодоев оказался крупным. Коренастый, широкоплечий, с мощной бычьей шеей, на которой сидела большая круглая голова с залысинами и густыми кустистыми бровями. Лет пятьдесят пять, может — шестьдесят, но из тех мужиков, что и в шестьдесят дадут молодому фору и не запыхаются.
Руки — лопаты, пальцы толстые, красные, на мизинце — перстень с большим камнем. Лицо — широкое, мясистое, с играющей на нём радушной и хлебосольной улыбкой от уха до уха.
Глаза при этом не улыбались. Были они у Козодоева маленькие, цепкие, и глядел помещик на меня так, как купец глядит на товар, прикидывая, сколько стоит и за сколько можно перепродать.
— Ну, здра-авствуйте, Александр Алексеевич, — протянул он, обходя стол и направляясь ко мне с распростёртыми руками, будто я был долгожданным родственником, а не незваным визитёром. Голос у него был густой, обстоятельный, с тем особенным купеческим распевом, когда каждое слово ложится округло и весомо, как монета на прилавок. — Вот уж не ожидал, вот уж сюрприз! Наслышан, наслышан, разумеется. Как же — молодой Дубравин… Проходите, проходите, милости прошу.
Он остановился передо мной, оглядел — сверху вниз, неторопливо, как оглядывают лошадь на ярмарке, и я поймал тот самый мгновенный холодок оценки, который прячется за радушием, как нож за спиной.
— На батюшку похожи, — сказал Козодоев, чуть наклонив голову. — Лицом — вылитый Алексей Григорьевич, царствие ему небесное. Скулы те же, и вот это вот, — он неопределённо повёл рукой у собственного рта, — усмешечка… Да. На деда — меньше, конечно. — Пауза. — Впрочем, возможно, оно и к лучшему.