Ссыльный

Выглядел мертвяк погано.

Далеко не первой свежести труп в простой крестьянской одежде валялся в канаве и вяло щёлкал челюстями, пытаясь ползти в мою сторону.

Получалось у него так себе. Откровенно говоря — совсем не получалось.

Присев на корточки у обочины, я с интересом рассматривал непокойца.

Когда-то белая рубаха грубого кроя была испачкана грязью и кровью, плоть от черепа понемногу начинала отслаиваться, и в целом смотрелся мертвец весьма жалко.

В гроб краше кладут.

— Что, бедолага, совсем отощал,

да?

Мертвяк не ответил. Ожидаемо.

Сжалившись над непокойцем, я отошёл к нервно раздувающей ноздри лошади, достал из перемётной сумы пистоль, и, щёлкнув курком, вернулся к канаве.

— Отходную читать не стану, прости уж, — проговорил я и, тщательно прицелившись, выстрелил.

Череп разлетелся на куски, мертвяк дёрнулся и затих. На этот раз насовсем.

Брезгливо стряхнув с сапога ошмётки мозгов, я бросил последний взгляд на упокоившуюся нежить, вздохнул, вернулся к лошади и одним движением взлетел в седло.

Солнце садилось, окрашивая пришедшие в запустение поля в кроваво-красные тона. Нужно бы добраться до усадьбы засветло. Если здесь при свете дня бардак такой, страшно подумать, что в ночи творится.

От станции мне пришлось ехать одному. Я пытался нанять сопровождение, но, едва услышав, куда я собираюсь, от меня бежали, как от прокажённого. Даже многозначительное потряхивание тугим кошелём не возымело действия. Точнее, возымело, но не такое, как я ожидал.

Несколько мутных личностей, сидящих за дальним столом придорожного трактира, воспряли было духом, явно намереваясь поживиться за счёт наивного одинокого путника, но даже они, расслышав название конечной точки маршрута, притихли и поумерили энтузиазм. М-да. Совсем поганая слава у моего родового имения. Ну, что ж, будем выправлять по мере сил.

По крайней мере, так я думал тогда. Сейчас же, отмахав без малого три десятка вёрст, я стал задумываться, что задача эта, мягко говоря, несколько сложнее, чем мне представлялось.

Некогда богатые, плодородные поля заросли сорняком в человечий рост, дорога — разбита, колодцы заброшены, а, проезжая через опустевшую деревеньку, мы с конём едва унесли копыта от целой стаи непокойцев, очень резво бросившихся из засады, невзирая на белый день.

Откормленные, зар-р-разы…

В общем, картины предо мной представали малорадостные.

Дорога вильнула, делая крутой поворот, и за ним я, наконец, увидел частокол деревеньки. Худой, местами покосившийся, над ним — соломенные крыши изб, а в отдалении на холме маячила хмурая громада двухэтажного особняка, давно не видавшего ремонта.

Малое Днище. Моё родовое гнездо. А по совместительству — место, где мне предстоит прожить ближайшие… А чёрт его знает, сколько мне здесь прожить придётся. Эх, не стоило всё же тому графу башку сносить… Да и задница его супруги, какой бы аппетитной она ни была, явно того не стоила.

На меня обратили внимание, только когда я подъехал к воротам практически вплотную. С той стороны частокола послышалось какое-то шевеление, в воротах открылось смотровое окошко, и из него высунулся ствол фузеи внушительного калибра.

— Кто таков, чего надобно? — послышался недружелюбный голос.

— Ворота открывай, приготовь овса коню, да

баню прикажи затопить, — в тон вопрошающему буркнул я. — Хозяин приехал.

— Наш хозяин уже почитай, как десять лет в земельке-то лежит, — донеслось в ответ. — Так что, ежели ты действительно он, так я тебя сейчас свинцом накормлю. А если просто подурить захотелось — так лучше езжай, пока розог не всыпали.

— Ты пушку-то убери из оконца, а морду высунь, — почти вежливо посоветовал я. — А то как бы самому розог отведать не довелось.

С той стороны забора недовольно засопели, потом ствол ружья втянулся обратно, а вместо него показалось красное, обожжённое солнцем и битое ветром мужицкое лицо. Несколько секунд он всматривался в меня, а потом послышалось бормотание.

— Батюшки святы, и правда, вылитый Ляксей Григорич… Только молодой…

— Почти, — буркнул я. Портретное сходство с покойным батюшкой никогда не доставляло мне особенного удовольствия. — Думай, башка соломенная, думай!

— Ой… Да нешто Ляксандр Ляксеич пожаловал… — в голосе слышалось удивление и недоумение. — Вырос-то как…

— Он самый, собственной персоной, — пробурчал я, чувствуя, что теряю терпение. — Отворяй давай, не то высечь прикажу!

— Сей момент, барин, сей момент… — за воротами засуетились и послышался скрип отпираемого засова. — Прошка, а ну бегом беги! Скажи всем — Ляксандр Ляксеич приехали! Пулей!

Послышался дробный перестук босых ног, створка со скрипом открылась, и под звонкие мальчишеские вопли «Барин приехал!» я въехал в ворота своего родового имения.

Деревенька, прямо скажем, не впечатляла.

Десятка полтора изб, сложенных из посеревшего от времени дерева, жались друг к другу вдоль единственной улицы, утопающей в грязи. Соломенные крыши просели, заборы покосились, а то немногое, что когда-то могло сойти за огороды, представляло жалкое зрелище: чахлая ботва, пожелтевшая капуста, да пара грядок с чем-то неопределённым, что могло оказаться как репой, так и обычными сорняками — отсюда было не разобрать.

Меж избами бродили тощие куры, а привязанная к столбу коза с философским выражением на морде меланхолично жевала какую-то тряпку. Из живности, пожалуй, и всё — ни коров, ни свиней я не приметил. Лошадей тоже не наблюдалось, если не считать моей, которая нервно пряла ушами и косилась по сторонам с нескрываемой брезгливостью — и я её понимал.

Прошка, тот самый, которого отправили с вестью о приезде барина, бежал впереди моей лошади, то и дело оборачиваясь, и вопил с таким восторгом, будто прибыл не ссыльный дворянчик сомнительной репутации, а по меньшей мере сам государь император. Впрочем, для этих людей, запертых в своей деревеньке средь мертвецов и запустения, и событие, вероятно, сродни визиту августейшей особы. Событие года, а может, и десятилетия.

Навстречу мне, придерживая полы видавшего виды армяка, торопливо семенил кряжистый мужичок, одновременно пытаясь и пригладить всклокоченную бороду, и поклониться, и не упасть в грязь — и все три задачи давались ему с переменным успехом. Рядом вилась баба — дородная, крепкая, с лицом того особого свекольного оттенка, который приобретается десятилетиями жизни у печи.