Чтение онлайн

— Ерофеич, — прервал его я. — А есть тут кто-нибудь, кого мертвяк не пожрал?

Староста на мгновение задумался. Потом почесал бороду.

— Ну, батюшку нашего, отца Никодима, мертвяк не пожрал, — сообщил он. — Батюшка сам помер, годков восемь назад. От водки. Но мертвяк тут ни при чём, это точно. Хотя, — Ерофеич понизил голос, — ходят слухи, что батюшка-то из могилки встал, да по ночам вокруг церквушки бродит. Но я в это не верю. Батюшка в жизни-то дальше кабака не ходил, а уж после смерти — и подавно не станет.

Я посмотрел на старосту.

Староста посмотрел на меня.

— Церковь, стало быть, тоже без священника?

— Давно уж, барин. Нового-то нам не прислали, а сами мы неграмотные, службу отправить не можем. Ну, молимся по-своему, как умеем. Бог-то он не в стенах, он — вот тут, — Ерофеич постучал себя по груди, — и тут, — постучал по лбу. Потом подумал и добавил: — Ну и в стенах тоже. Когда стены целые.

Церквушка, мимо которой мы прошли, целой, мягко говоря, не выглядела. Маленькая, деревянная, с просевшей крышей и покосившимся крестом, она, тем не менее, была единственным строением, вокруг которого не росли сорняки. Кто-то выметал дорожку и подновлял ограду.

— Сколько всего душ в деревне? — спросил я.

Ерофеич принялся загибать пальцы.

— Мужиков, стало быть, ежели считать способных работать… Да десятка полтора наберётся, может. Это ежели Кривого Федота считать, но у него спина не гнётся после того, как ему Гришка хребтину подпортил, так что работник из него — сами понимаете. Баб, девок — поболе будет. Стариков да старух — ну, кто ещё коптит. Ребятишек — ну тоже десятка два будет. Было больше, но…

— Я понял. Мертвяк пожрал, — обречённо перебил я его. — Итого?

— Душ полсотни, может, чуток поболе. — Ерофеич вздохнул. — А было, барин, при вашем дедушке, царствие ему небесное, больше двух сотен душ! Кого мертвяк пожрал. Кто сам… Того. А некоторые к соседям подались. Тут, барин, такие дела творились…

Он сокрушённо покачал головой.

— Ладно, — проговорил я. — Потом расскажешь.

Мы подошли к избе Ерофеича, которая выгодно отличалась от прочих хотя бы тем, что не производила впечатления готовой рухнуть при первом порыве ветра. Крепкая, ладная, с подновлёнными стенами и крышей, крытой не соломой, а дранкой — этот мужик о себе явно заботился. Что ж, хозяйственный. Уже неплохо.

— Марфа! — рявкнул Ерофеич, распахивая дверь. — Готово ли? Барин с дороги!

Изнутри пахнуло теплом, хлебом и кислой капустой. Запах, в иных обстоятельствах показавшийся бы мне убогим, сейчас, после тридцати вёрст по мертвецкому бездорожью, пробудил в желудке зверский голод.

— Готово, готово, заходите, кормилец, — Марфа появилась в дверях, утирая руки рушником, и поклонилась. — Банька уже поспела, вода горячая. Сперва попаритесь аль откушаете?

— Сперва попарюсь, — решил я, переступая порог. — Три дня толком не мылся, боюсь, аппетит отобью — и себе, и вам.

Ерофеич хохотнул, Марфа смущённо замахала руками — мол, да что вы, барин, какой аппетит, мы люди привычные. А я прошёл в горницу — чистую, небогатую, с вышитыми рушниками на образах и ситцевыми

занавесками — и опустился на лавку.

Лавка скрипнула.

За окном в закатном свете продолжала жить своей тихой, полумёртвой жизнью моя деревня. Моё родовое гнездо. Место, куда я не хотел и не планировал ехать, но мне не оставили выбора.

Полсотни душ. Полтора десятка работоспособных мужиков. Гнилой частокол. Развалины барского дома, в котором «нечисто». Заброшенные поля, и полная округа непокойцев, куда ни плюнь. Блестящая диспозиция.

Я откинул голову к бревенчатой стене, закрыл глаза и в который раз подумал, что всё-таки надо было воздержаться от интрижки с графиней.

Хотя чего уж теперь.

Из сеней донёсся голос Ерофеича — он распекал кого-то за нерасторопность, этот кто-то оправдывался. Во дворе взвизгнул ребёнок, тявкнула собака. Из-за стены доносилось глухое утробное мычание — где-то всё-таки была корова, хотя бы одна.

Жизнь. Худая, тощая, еле теплящаяся — но жизнь.

И она, чёрт её дери, была теперь моей ответственностью.

Дверь скрипнула, в горницу заглянул Ерофеич.

— Банька готова, барин. Пожалуйте.

Я поднялся.

Что ж. Начнём с малого. Помоюсь, поем, высплюсь. А завтра…

После бани я почувствовал себя почти человеком.

Чистая рубаха, сухие портки, ощущение вымытого тела — удивительно, как мало нужно для счастья, когда несколько дней подряд трясёшься в экипаже, а потом скачешь тридцать вёрст по мертвецкому бездорожью. Волосы ещё были влажные, кожа горела после веника — Марфа, при всей своей деревенской простоте, баню блюла отменно, — и жизнь на краткий миг показалась не такой уж поганой.

Краткий миг продлился ровно до тех пор, пока я не выглянул в окно и не увидел гнилые зубы частокола, скалящиеся в начинающее сереть небо.

Впрочем, довольно хандрить. Желудок требовал внимания с каждой минутой всё настойчивее, и я был склонен уделить ему требуемое.

Горница Ерофеича, она же столовая, она же, кухня, преобразилась. Марфа расстаралась на славу, и стол, застеленный чистой, хоть и многократно стиранной скатертью, ломился от снеди.

Нет, разумеется, столичным ресторациям здесь было не ровня. Ни тебе устриц, ни каплунов, ни шампанского в ведёрке со льдом. Однако же…

Посреди стола красовался чугунок с наваристыми щами, от которых поднимался пар, и запах стоял такой, что у меня немедленно свело скулы. Рядом — глиняная миска с рассыпчатой кашей, щедро сдобренной топлёным маслом. Солёные огурцы в плошке — крепкие, пупырчатые, с укропными зонтиками и листом хрена. Квашеная капуста, блестящая от рассола, с мелко нарезанной морковью. Краюха ржаного хлеба, свежего, с хрустящей коркой — когда только успели испечь? Горшочек с грибами — судя по запаху, белыми, в сметане томлёными. Лук, нарезанный толстыми кольцами, и рядом — крынка с чем-то густым и белым, видимо, простокваша…