Чтение онлайн

Десятилетняя Рая не выдерживает и кричит:

— Владимир Иосифов-и-ч! Быстре-е-ей!

— Тише, проказница, — говорит ей мать.

В это время на пороге комнаты появляется молодой человек. Высокий, черноволосый, подтянутый. Под мышкой у него книжка в темно-бордовом переплете. Сев за стол, кладет ее рядом, продолжает читать.

«Как переменился он, — думает хозяйка дома, — трудно узнать. Внешне тот же дуб, а внутри словно что-то надломилось».

Дуб — не случайное слово. Так зовет она его за силу и характер. Ловчее парня во всей деревне не сыщешь. По утрам

занимается гимнастикой и гирями, а в свободное время дров напилит и наколет, поможет раскидать навоз. Становился даже за плуг, когда хозяйке надо было и на колхозное поле поспеть, и управиться с работой на своем огороде. Никакой крестьянской работы не гнушается, хотя и учитель.

Более того — директор школы.

Живет учитель как-то легко, весело. Шутит без удержу. Даже деньги за постой отдает не просто, а с прибауткой:

— Вот вам, Федосья Степановна, очередной штраф за обжорство, незаконное вторжение в дом и эксплуатацию чужого труда.

А недавно застенчиво признался:

— Мои денежные сбережения кончились. Теперь я полный иждивенец, и можете меня отныне не кормить.

— Ну зачем вы так, Владимир Иосифович. Намного ведь вперед уплатили. Да и не чужой вы нам, — возразила хозяйка.

Но он думал о чем-то своем.

«Неужели мучается только от того, что не хочет быть в тягость? Конечно, нет. Что-то его одолевает тяжелое и непонятное», — строила предположения Федосья Степановна.

Что и говорить, война никому не принесла радости. Люди в горе стали как-то ближе друг к другу, охотнее раскрывают душу, и от этого словно легче становится. А бывший директор школы, наоборот, вроде затаился, ушел в себя. Правда, иногда придет откуда-то (а уходит он теперь часто и надолго) и весело напевает в своей комнатушке. Конечно, веселье это мимолетное, ненастоящее. Чаще всего учитель строг и задумчив, уткнется в свои книги и читает не только в дневное время, а и по ночам, закрыв одеялом окно. Целую гору книг откуда-то принес.

— А ты знаешь, кто твой постоялец? — с каким-то недобрым вызовом спросила как-то Федосью Степановну одна болтливая гаврилинская баба. — Немец он. Вот кто.

Вначале она никак не могла вникнуть в смысл этих слов. «Что она мелет, эта сплетница? Немец! Немцы — это те, что непрошеными гостями пришли из далекой неметчины. Пришли с винтовками и пушками, чтобы жечь и убивать, — думала женщина. — А он? Он жил с нами одной жизнью. И теперь разве она у него иная? Страдает даже больше других. Какой же он немец? Самый настоящий наш человек».

— Кушайте, Владимир Иосифович, не стесняйтесь. Что же вы сальца не берете? — ласково, как мать, угощает она квартиранта.

— Сколько можно! Я уже сыт. Спасибо. — Он быстро встает и направляется в свою комнатушку.

Там садится на табуретку у окна, раскрывает книгу, еще и еще раз пробегает глазами знакомые строчки. Сколько за последнее время книг из библиотеки Жени он перечитал! Все советовался с теми, в авторитет кого свято верил. Долго и упорно искал ответа на вопросы, что его все время мучили.

И вот, кажется, кое-что прояснилось…

Да, родина Вестенберга — Россия,

куда много лет назад приехали его предки. Отец еще до революции уезжал в Америку, но счастья там не нашел и вернулся домой, на родную Витебщину. В числе первых вступил в колхоз, был активным строителем новой жизни.

Теперь Владимир снова стал думать о том, что его отец, а значит, и он тоже — немцы. Было горько и обидно, даже как-то стыдно…

И вспомнился ему эпизод, случившийся в первый день оккупации. Он, Вестенберг, вместе с Григорием и Василием уничтожали в сельсовете последние документы. И тут он, первым заметивший через окно вражеских мотоциклистов, крикнул: «Немцы!»

Не фашисты, не гитлеровцы, а именно немцы. Слово это как-то само вырвалось у него из груди.

И вот теперь…

Какое это счастье, что рядом с тобой такие ребята! Что с ними все ясно, сами собой исчезают все душевные тревоги. Конечно, Владимиру труднее всех. Ему больше, чем другим, надо сторониться фашистов. Если они его приметят, обязательно спросят: почему не пошел к нам служить? Ведь ты немец?..

Быстро, незаметно прошла ночь. Вестенберг проснулся бодрым, почти веселым. Вспомнились Стрелки, школа на холме, где он начинал самостоятельную жизнь учителем младших классов и откуда год назад был переведен в Прошки. «А что, если побывать там? — подумалось ему. — В Стрелках, кажется, можно подобрать из ребят неплохую группу. Многих бывших школьников-комсомольцев из этой деревни я ведь знаю».

Эта мысль Владимиру так понравилась, что он решил не терять времени. Быстро позавтракав, пошел советоваться к Василию.

— Что ж, действуй, — одобрил тот, — там, около Дриссы, мы еще ни с кем не установили связи. А Стрелки в очень важном месте, на пересечении дорог.

Попросив у Федосьи Степановны лошадь, якобы для поездки к другу, Вестенберг на следующий же день отправился в Стрелки. Ехал не спеша и к обеду добрался до знакомого пригорка, с которого были видны первые домики.

В какой из них заехать?..

С самого края, несколько в стороне от других, словно на отдельном хуторе, стоит домик кузнеца Александра Максимовича Зубаря. Хозяин, насколько известно, неплохой, работящий человек. Старший сынишка его — Димка у Владимира Иосифовича учился. Вихрастый такой, светловолосый. Занимался неплохо, только на проказы всякие был мастер. Сюда, пожалуй, и следует заглянуть. Дом не очень на виду.

— Владимир Иосифович, добрый день! — послышалось откуда-то сбоку.

— Здравствуй, Димка!

Паренек был на лыжах, за спиной какой-то узел.

— Владимир Иосифович, в деревню лучше не едьте. Там немцы!

— А ты откуда знаешь, что я боюсь немцев? — спросил Вестенберг.

— А то как же! Их все люди сторонятся.

«Интересно, сколько ему лет? Видно, Аниськин ровесник. Нет, Аниська, пожалуй, моложе, хотя ростом и обогнала Димку», — думает Владимир.

— Как живешь, Дима, скучно без школы?

— Всяко приходится, — по-взрослому отвечает подросток. Секунду молчит и неожиданно спрашивает: — Владимир Иосифович, в вашей стороне партизаны не появлялись?