Чтение онлайн

Женя писала и писала. Легко находились нужные слова, подбирались рифмы. Утром понесла показать написанное Марии.

— Здорово! — похвалила подруга. — Целая поэма получилась.

Она посоветовала показать стихи Василию. Их, по ее мнению, можно использовать как листовку-прокламацию.

— Ты так думаешь? — Лицо Жени зарделось.

— Уверена в этом.

Мария не стала ждать очередного собрания, созвала к себе комсомольцев в тот же день. Когда заинтересованные неожиданным вызовом парни и девушки расселись по местам, Женя начала читать:

Здравствуй,

родная мамаша, Ты не скучай обо мне…

Стихи лились размеренно и плавно. И может, не было в них необходимого поэтического мастерства, но зато была большая задушевность. Она подкупала, призывала к борьбе.

Слушали все молча, не двигаясь. Несколько секунд тянулось молчание и тогда, когда Женя окончила чтение.

— Хорошо. Очень хорошо, — первым высказался Василий, — но длинно. Для листовки великовато. Сколько у тебя, Женя, страничек?

— Восемь.

— А нужно, чтобы поместилось на одной.

— Но ведь это странички ученической тетради, — вмешалась Мария, — они маленькие. Да и подсократить можно.

— А что я говорю? Разве я бракую? Немного сократишь — и будет как раз, — сказал Василий.

Переписанное во многих экземплярах стихотворение пошло по деревням на следующий же день. Его наклеили на видных местах в Рыльках и Скробове, в Игналине и Гаврилине, даже в заборском гарнизоне. Распространили его и среди мобилизованных на вырубку леса крестьян в урочище Слипятное. Там начался саботаж, некоторые насильно согнанные лесорубы сбежали.

Стихотворение ходило по рукам, и каждое слово острой иглой пронизывало сердце, рождало гнев, звало к оружию.

У них не было ни мужской подмоги, ни защиты. Но сколько внутренней силы таилось в этих тихих на вид, наших ляховских подругах!

Они сидят кружком за небольшим грубо оструганным столом, застыли в напряженных позах. У троих на руках пяти-шестимесячные мальчуганы. Малыши жадно припали к материнским грудям. Все женщины и девушки, кроме одной — прямой, худощавой, — бывшие школьные подруги. У всех грустные, заплаканные глаза. Причина — небольшой листок бумаги, который держит в руках самая юная из них.

— Почитала бы ты, Настя, — прерывает чтение хозяйка дома, кареглазая Маша, — да немного бодрее. А то Зина только расстроила нас.

Настя читает совсем по-другому. Тот же текст, а в сердце кроме грусти зреет что-то твердое, злое. Она — умелый декламатор. В избе-читальне, которой заведовал ее муж, Настя была активной участницей всех концертов. Теперь он на фронте. Где-то также воюют мужья Маши и маленькой русоволосой Стеши. Их грусть глубже, больнее. Она не только от прочитанных стихов. Но и от дум, что уносят на фронт, ведут по трудным дорогам войны, которыми идут солдаты.

Они так ушли в свои думы, что никто и не услышал, как отворилась дверь и на пороге появился мужчина в черном полушубке.

Глаза его быстро забегали, обшаривая каждый уголок комнаты.

— Чем заняты, молодушки? Сплетни разводите али распоряжения властей обсуждаете? — спросил он, стараясь выглядеть грозным.

— Не до сплетен теперь, — ответила Настя, пряча листок. Сектантки мы. Богу молимся.

— Так вам и поверил, — рассмеялся мужчина, — кажись, комсомолки были — и вдруг сектантки.

— А как же вы, Александр Федорович, бывший колхозный бригадир — и вдруг бургомистр, — отрезала Маша.

— Ты, дуреха, помалкивай, — пригрозил вошедший, — больно распустила язык. Не верю я вам. Больно часто собираться стали. Да и госпожа Смычкова из Рыльков что-то сюда зачастила. Фью! — увидел он вдруг худощавую… — И дохторка тут. Все лучшее женское вобщество.

— Говорю же я вам — секта у нас, — повторила Настя, — есть о чем бога просить. А если и нет его, вера подкрепляет, дает силу. Мы и вас, Александр Федорович, охотно примем в свою общину. Может и вам подмога нужна.

Неожиданное предложение озадачило бургомистра. Не знал — то ли разыгрывают его, то ли говорят всерьез. Поначалу даже растерялся: «Как среагировать?..»

— А ну вас, — сказал он после некоторого замешательства, — обойдусь и без вашего бога.

Он еще раз оглядел избу, присмотрелся к сидящим за столом и сказал уже больше для порядка:

— Только зря языком не чесать. А то Манька очень много себе позволяет.

Когда Крюков вышел за дверь, они, не сдерживая себя, расхохотались.

— Да тише вы, тише! Может услыхать, — зашикала на подружек Настя.

— Однако и ловко же ты сочинила, — сказала худощавая Валя. Познакомившись недавно с большинством сидящих здесь женщин, она чувствовала себя несколько отчужденно.

— Маша однажды говорила о сектантах, — подмигнула хозяйке Настя, — вот я и ухватилась.

— А что, пожалуй, резон, — оживилась Маша, — ведь он, Крюков этот, за каждым шагом следит. Пускай думает, что у нас секта.

— А если он захочет поприсутствовать на молебне? Как тогда? Ведь мы ничего не знаем, — неуверенно спросила Зина.

— Под нос себе чего-нибудь напоем. Настя на ходу придумает, — улыбнулась Маша. — А теперь, Настя, давай свои «псалмы». Будем переписывать. Каждой надо написать не менее пяти штук. Разнесем по Ляхову и Пирогову, доставим и в Бирулино, как велено.

— Да, это просили сделать обязательно, — подтвердила Зина.

Приход в Ляхово Зины, двоюродной сестры Петра Смычкова, явился для молодых женщин, которые собирались вокруг Марии Сосновской, той воспламеняющей искрой, что разожгла и направила к действию искавшую выход энергию. Не только потому, что она принесла первую листовку — написанные от руки стихи, растрогавшие всех до глубины души. Зина пришла к ним по заданию подполья, которое действовало где-то совсем рядом. Они не вдавались в подробности и не расспрашивали, хоть это и было интересно, почему обратились именно к ним. Одинокие солдатки были горды доверием и, не колеблясь, взялись за выполнение первого поручения.