Чтение онлайн

Всё-таки они покатились – горячими ручейками. Ульяна с усилием, раздраженно провела ладошкой по глазам. Она десятой части еще не сказала, а силы уже закончились. Рука нащупала лежащую у подлокотника дивана подушку, схватила и подмяла под живот, пальцы вцепились в бархатистую ткань. Губы и горло уже пересохли. Где там эта бутылка?

— В моей картине мира существовали четыре близких человека: мама, папа, ты и Егор. А потом двое фактически в один момент от меня… отказались. Папа ушел. Но он хотя бы время от времени напоминает о себе звонками… Пусть от этого не легче. И… и Егор ушел. Не так резко, как отец, но общение всё равно свелось на нет – можно сказать что вдруг. И я не понимала, почему. Я так до сих пор и не понимаю. Что я сделала? Чем таким заслужила? Почему меня бросили?! — грудную клетку сдавило,

сплющило, несчастная подушка, должно быть, к концу этого монолога падёт смертью храбрых. — Мама говорила, что я должна принять, что так бывает, что это жизнь, что у него институт, новые друзья, домашние задания и вообще всё по-другому. Знаешь, каково это – понимать, что тебя променяли на новых друзей? Что от тебя… отказались? Мне было одиннадцать или двенадцать, я не помню… Наверное, уже двенадцать было, когда я окончательно осознала, что он больше не придет, всё. Всё…

Уля со свистом втянула ртом воздух: этот период она отчаянно пыталась оставить там, погребенным в недрах памяти. И вот – приходится вытаскивать воспоминания на свет, вновь пропускать те эмоции через себя. Ради того, чтобы Юлька попробовала её понять.

— Я смотрела на него во дворе, одного или в компании, в окружении каких-то девчонок, которые на нём висели. Я сталкивалась с ним в общем коридоре, в лифте – и встречала глухое молчание. Он здоровался, я здоровалась – и всё. Я физически чувствовала стену, которую он возвел, её можно было потрогать, я тебе клянусь. Это напряжение, смятение буквально в воздухе висело… И тогда я сказала себе, что ему просто надоело – конечно, чего еще было ждать? Что он со мной всю жизнь будет нянчиться? Он взрослый, я малая. У него новые друзья, новая жизнь. Ему не до меня. Конечно…

Было слышно, как на кухне капает кран, как идет секундная стрелка висящих на стене часов. Продолжать… Через колючий ком в горле, через резь в глазах. Хватая ртом воздух.

— И вот эта обида – она во мне росла, росла, крепла, крепла, мама утешала-объясняла-гладила по головке. А потом я всё «забыла». Оказалось, что так проще жить дальше. Стало не так больно. А потом, казалось, уже и совсем не больно. Я и правда всё забыла, Юль, потому что вспоминалось с таким скрежетом… А сейчас…

А сейчас черт знает что… Объяснить Юле, что происходит с ней сейчас, она не сможет. Но потребность высказаться заставляла искать эти слова, молчащая подруга показывала, что слушать будет столько, сколько понадобится. Что не осудит. Перед носом вновь материализовалась бутылка в протянутой руке. Кажется, кто-то сегодня напьется и домой придет на рогах. Да уже плевать.

— Если бы не Вадим, все осталось бы по-прежнему, это из-за Вадима всё, ему спасибо… Том, Баба Нюра – всем им спасибо… А сейчас… Сейчас – так. Меня словно вновь впустили в свою жизнь, нет больше стены. Да, мы общаемся. Как будто как прежде… Он меня после каждого занятия забирает от школы, Юль. Чтобы я в ночи не шаталась по району одна. Он… чуть не прирезал мудака, который напал на меня в подъезде. Не спрашивай. Потом. На следующий день принес мне перцовый баллончик. Помнишь, как он от Вадима после концерта требовал, чтобы он меня матери лично в руки сдал? Это поэтому. Я пришла к нему с гитарой – он учит меня гитаре, я заикнулась, что хочу попробовать поводить – он учит меня водить. У него я могу спрятаться от матери, если он у себя и если мне становится совсем невыносимо. Он меня встряхивает, напоминает, что существует жизнь за стенами нашего дома. Достал мне откуда-то экипировку, чтобы я не убилась на вождении. Выслушивает миллион моих вопросов и на все терпеливо отвечает. Сам их задает. Даже на базу к ним я могу прийти.

Ульяна протестующе тряхнула головой, понимая, что не то. Не те слова. Не потому её тянет к этой двери как магнитом, что он учит её играть, водить и отвечает на её вопросы.

— А самое главное… Пляж и ссору нашу помнишь же? Вечером он принес мне мороженое и сказал, что был не прав. Что испугался. Что ему хватило в жизни потерь и что терять вновь он не готов. Юль… Понимаешь?.. — впервые за весь монолог она задержала взгляд на подруге. — Ты же знаешь его, можешь ты это себе представить? Можешь? Вот и я до того момента не могла. У меня внутри всё разнесло в ту же секунду. Это не пустой звук – я видела в глазах. Юль, — простонала Ульяна

беспомощно, — иногда в его глаза страшно смотреть… В них такое… Душа шиворот-навыворот, перекорежено всё, вот что.

Сколько еще будет продолжаться эта пытка исповедью? Сколько ей еще говорить прежде, чем она почувствует, что все сказала, ничего не утаила? Сколько говорить, чтобы самой полегчало? Сколько вина в себя надо влить, чтобы всё стало неважно?

— А сегодня мы пытались снять одного парня с моста, и Егор с ним говорил… Я слушала, и меня изнутри перекручивало, потому что я осознавала, через что именно он проходил один после гибели родителей. А потом тот парень то ли сорвался, то ли все-таки прыгнул, меня накрыла истерика, я ревела ему в плечо и… — невыносимо! Воспоминания совсем свежи и от них едет крыша. — Почему? Вот о чем я опять себя спрашиваю. Чем дальше заходит, тем чаще спрашиваю, чем дальше заходит, тем больше подозрений, что причины тогда были другие, не институт, не новые друзья и не новая жизнь. Не знаю… Может, его семья начала переживать, что слухи пойдут какие-нибудь, я не знаю! Он не рассказывает. Я вижу, что избегает говорить об этом, и боюсь спросить. Может, они и пошли, слухи эти…

Ну всё, слезы опять полились в три ручья, водопадами, нос зашмыгал, плечи затряслись. Юлька, за всё это время не проронившая ни слова, ни звука, вздохнула, подвинулась ближе и загребла в охапку, и всхлипы сменились сдавленными рыданиями. Пальцы легко перебирали волосы, пытаясь успокоить, а острый подбородок уткнулся в макушку. Уля слышала, как колотится соседнее сердце. Еще одна промокшая по её вине футболка за единственный день.

— Юль, это трудно. М-мне кажется, я этого не вынесу, — простонала Уля, чувствуя, как оставляют силы. — Я н-не хочу слушать осуждения в свой адрес, а в его адрес я не хочу слышать вообще ничего. Ни от кого, слышишь? За кого бы вы там его н-не держали. Я не буду б-больше это слушать. Я… я отказываюсь. Считай, что я… ч-что я оглохла. Я ни за что от него не откажусь. Тогда меня спасал он. Сейчас мне хочется хоть как-то помочь ему. Я в-вижу вокруг него людей и одновременно не вижу никого. Это одиночество в т-толпе, п-понимаешь? У него никого нет. Больше. Я не знаю, как он справляется с этим пять лет. П-прыгает с парашютом, играется с жизнью. Прямо сейчас он в больнице у бабы Нюры. П-потому что у бабы Нюры тоже никого нет. П-понимаешь?

Юлька кивнула, вздохнула и крепче сжала в объятиях, утешая, как умеет.

— Я з-знаю, что вляпалась. И что там тупик, б-без просвета. Для него я малая. Голова все осознает. Вот только… душе плевать. И это… Юль… Это п-пиздец какой-то, если честно… Это пиздец.

...

— Алло. Тетя Надя, здрасьте. Это Юля Новицкая. Ульяна у меня, она тут нечаянно уснула. ...Ага. Уже поздно, можно оставить её до утра? ...Могу фотку прислать или видео, а то вдруг вы не верите. ...Можно, да? Спасибо. ...Сейчас пришлю.

***

«Ямаха» с рёвом берёт разгон к линии горизонта. Там, впереди, крепкий, густой туман – не видно ничего, сплошь молоко. Узнаваемая фигура в кожаной куртке удаляется от неё на бешеной скорости, не реагируя на окрики, сердце оцепенело и больше не стучит, глаза вцепились в уменьшающееся пятно. Где-то там, впереди, препятствие, пропасть, через которую ему вздумалось перелететь, стремительная горная река. «Да ладно тебе, малая, лицо попроще. Все там будем», — это последнее, что она услышала, увещевания не достигли цели. Она стоит на месте, окаменевшая, и беспомощно провожает его взглядом, не в состоянии сделать ничего, вообще.

Секунды – и «Ямаха» взлетает на горке, к огромной черной стае проносящихся в небе голубей. Мгновения – и далекий туман подползает к ногам, окутывает их, поднимается по бёдрам к груди, оплетает и проникает в легкие, не давая дышать. Минуты, часы, дни… Вечность с мгновения, как он не вернулся.

— Егор?!

Нет ответа.

*** Кто трезвонит в дверь, не переставая? Кого убить? Вы время видели?

Скатившись с кровати, с трудом разлепив ресницы, он нащупал на стуле домашние штаны, футболку не нащупал, забил и поплёлся открывать так. «Сорян, что не при параде, но какого лешего?». Звонок не замолкал, казалось, ни на секунду, а пока он натягивал на себя, что под руку попалось, к пронзительной трели добавились слабые хлопки ладонью. На наручных часах шесть утра.