Чтение онлайн

Полуденное солнце сначала сделалось коричневым, потом посерело, побледнело и, наконец, побагровело.

Толпа замолкла, -- потом занервничала -- и впала в истерику.

– - Призраки!
– - закричали все, как один.
– - Все в бомбоубежища!

Мужчины, женщины и дети исчезали, проскальзывая в щели, трещины и штольни, пока госпожа Хохлатка не осталась наедине с любимым главнокомандующим и телом чернокожего обитателя рыночной площади, чей череп оказался пробит брошенным в госпожу Хохлатку булыжником.

– - Слава тебе, Господи, -- выдохнула госпожа Хохлатка.

– - Какой потрясающе энергичный народ!
– - заметил Бог, зависая рядом на своей доске для серфинга.
– - Мэм.

– - Бог?

– - Вы меня звали, не правда ли?

– - Я вас звала?

– - Это место уже не то, что раньше, мэм. Не подбросить ли вас куда-нибудь еще?

Госпожа Хохлатка с облегчением закудахтала:

– -

О, Бог! Вы прибыли как раз вовремя! Они здесь просто каннибалы, просто каннибалы! Если это не слишком дерзко с моей стороны, я была бы очень благодарна, если бы вы отнесли меня обратно к нашему почтенному дилижансу.

– - Залезайте на борт, мэм.
– - Бог придвинул доску для серфинга вплотную к похожим на велосипедный руль усам любимого главнокомандующего.
– - И держитесь крепче!

Госпожа Хохлатка потуже затянула шаль и стала смотреть, как голодный город уносится вдаль. Почему люди не ценят того, что так прекрасно и приносит такую пользу? Почему они разрушают то, в чем больше всего нуждаются? Госпожа Хохлатка не понимала людей. Она их в самом деле не понимала.

р

Снова усевшись на ступеньку веранды, я закуриваю еще одну сигарету. Что-то эта пачка "Мальборо" тяжеловата. Заглядываю внутрь. Платиновая зажигалка Юзу Дэймона. Сбоку надпись на английском, и я беру словарь, чтобы выяснить, что она означает: "Генералу Макартуру по случаю семьдесят первого дня рождения, январь 1951, от Репатриационного комитета граждан Айти -горячо просим помочь нашим братьям, захваченным СССР". Так, значит, эта зажигалка и в самом деле настоящая реликвия! Она наверняка стоит... сколько? Много. Слишком много. Я иду через дом обратно и выглядываю за дверь, но Дэймона уже нет. Гул спортивной машины -- может, его, может, нет -сливается с обычным дневным шумом. Это больше, чем мизинец. Я смотрю на нее, и мне становится грустно. Интересно, много ли граждан Айти увидели родные берега?

р

ПАУТИНА КОРОЛЕВЫ ЭРИХНИДЫ

Питекантроп выглянул из гамака под днищем. Почтенный дилижанс совершал свое тряское ночное путешествие. Белые полосы и огоньки отражателей вспыхивали в несущейся навстречу непроглядной тьме, как лосось в реке гиперпространства. Питекантроп любил убаюкивающее покачивание гамака, когда дилижанс заносило на поворотах, и встречный ветер, что трепал ему волосы. Пегий кролик, завороженный светом фар, вжался в дорогу и, ничуть не пострадав, проскочил между колесами, -- едва не столкнувшись нос к носу с Питекантропом.

"Круто!
– - подумал кролик, обнаружив, что остался цел и невредим.
– Ангел смерти -- просто урод! Надо поскорей рассказать своим!"

Баю-бай... Питекантроп зевнул и скользнул обратно в гамак, устраиваясь поудобней посреди сломанных птичьих костей, севших батареек, замасленных тряпок и корочек стилтона. Последнее, о чем он подумал, засыпая, -- что не почтенный дилижанс движется по земле, а земля движется под его древними неподвижными колесами.

Гул пылесоса в будуаре госпожи Хохлатки, как раз у него над головой, не дал Питекантропу досмотреть утренние сны, ему поневоле пришлось стать ранней пташкой. Почтенный дилижанс стоял неподвижно. Еще не успев вылезти из-под него, Питекантроп понял, что они заехали в место пожарче, чем секстет саксофонов в Сахаре. Пожевав жареной саранчи, он вылез и оказался в бесплодной охряной пустыне, где не было ничего, кроме булыжников, валунов и выбеленных костей всяких чудищ. Солнце, как голое глазное яблоко, не моргая, смотрело с неба, подернутого розоватой дымкой сухого зноя. Ветер пустыни даже не пытался остудить мир, по которому странствовал. Дорога бежала вдаль прямо, как математическая константа, стремящаяся к точке схода. Когда Питекантроп напряг мощные бицепсы, забарабанил в грудь, широкую, как три пивных бочонка, и испустил громоподобный рык, пустыня откликнулась кворумом квохчущих вскриков. Дверь дилижанса отворилась, и госпожа Хохлатка, встав на пороге, вытряхнула из скатерти крошки от завтрака.

– - Разве можно так безбожно орать! Козел-Сочинитель слез по ступенькам и втянул в себя воздух пустыни.

– - Доброе утро.

Питекантроп промычал приветствие и вопрос.

– - По-моему, -- ответил Козел-Сочинитель, -- мы где-то на северных территориях, но Австралии или М-марса, я точно не знаю. У кого бы спросить...

Козлу-Сочинителю не суждено было закончить свою фразу, потому что, появившись из ниоткуда, вокруг почтенного дилижанса волшебным вихрем закружились птицы -- ухающие, щебечущие, кричащие, оглушительно орущие птицы, многих из которых не видели с тех пор, как мифы перестали быть обычными сплетнями.

– - Археоптерикс!-- воскликнул Козел-Сочинитель.
– - Гусь Тьюликера! Кетсалькоатль! Гагарки с мыса Злой Безнадеги! Ночной полдневный козодой! Послушайте! Послушайте этот напев!

Отрывки! Я слышу отрывки!

Козел-Сочинитель закрыл глаза, и по его лицу разлился кайф. Питекантроп глазел во все глаза, вспоминая детство, проведенное в окаменелых лесах. Госпожа Хохлатка в поисках укрытия нырнула под почтенный дилижанс. Птицы исчезли, разлетевшись во все стороны, так же внезапно, как и появились.

– - Экстраординарная авифауна!
– - заявил Козел-Сочинитель.
– - Выходите, госпожа Хохлатка! Знаете, я ведь слышал отрывки несказанно сказочной сказки! Ее пели эти птицы! Извините, друзья мои, но м-мне нужно сию же секунду вернуться к старинному бюро!

р

Проходит еще два или три ничем не примечательных дня. Вот как я их провожу. Встаю поздно, курю в саду и пью чай с тостами. Наблюдаю, как бледнеет опухоль на глазу. Прибираю в гостиной и на кухне, прячу мусор и отправляюсь читать на чердак. Там я чувствую себя безопаснее всего. Я превращаюсь в автомат для чтения. Я читаю детективные рассказы Когоро Акети. Я читаю "Кухню" Банана Есимото и проникаюсь к ней неприязнью, сам не знаю, почему. Я читаю "Сестер Макиока" Юнитиро Танизаки и прихожу в восторг. Я читаю странный роман Филипа Дика о параллельном мире, в котором Вторую мировую войну выиграли Япония с Германией, а какой-то писатель пишет странный роман о параллельном мире, в котором эту войну выиграли Америка с --> Англией[Author:A] . Я читаю "Больше не человека" Озами Дацаи, но его главный герой испытывает такую жалость к самому себе, что мне хочется, чтобы он бросился в море задолго до того, как он это делает. Андзу много читала -не то что я. Сейчас я вспоминаю, что ревновал ее к книгам за те часы жизни, что она дарила им, а не мне. Наши уроки японского в школе были, скорее, созданы, чтобы отбить охоту к чтению, со всеми этими вопросами вроде: "Какое слово наиболее полно выражает чувство, которое мы испытываем, читая следующие строки: "Когда мой отец уходил в свое последнее плавание, над волнами разносились печальные крики чаек": а) ностальгия; б) горечь; в) тоска; г) причастность к высшим силам; д) умиление". "Мы". Что за придурок этот "мы"? Я его никогда не встречал. Сегодня утром я читаю французский роман "Большой Моль --> н"[Author:A] . Я просто пухну от книг. На закуску между завтраком, обедом и ужином я читаю рассказы про Козла-Сочинителя, которые написала сестра госпожи Сасаки. Их здесь множество. Госпожа Сасаки говорит, что ее сестра писала их для своего племянника Бунтаро, когда тот был маленьким. Бунтаро был когда-то ребенком? Странно. Теперь же она пишет их по утрам, чтобы разогреться. Когда много читаешь, хочется есть. Проголодавшись, я спускаюсь на кухню и беру что-нибудь из холодильника и еще яблоко или банан. Потом большим сачком очищаю пруд от опавших листьев и кормлю рыбу. Потом поднимаюсь обратно на чердак и снова читаю, пока не стемнеет. Закрыв треугольное окно светозащитной бумагой, играю на гитаре, пока не придет Бунтаро или госпожа Сасаки. Мы вместе ужинаем и болтаем -- ни в "Падающей звезде", ни в Уэно обо мне так никто и не спрашивал. До сих пор. После ужина запираю дверь на замок, задвигаю засов и накидываю цепочку, отжимаюсь и приседаю вволю, потом принимаю душ. Сплю я по-прежнему внизу на диване, где уж точно услышу незваных гостей, прежде чем они до меня доберутся. Читаю почти до утра; в конце концов засыпаю. Мне снятся пустые, размытые сны -- зум-объективы, машины на стоянках, многозначительные улыбки незнакомых людей...

Я снова стал чувствовать запахи. Никогда я не чувствовал их так остро, как сейчас. Вновь исследую дом, на этот раз по запахам. Гостиная -- это полировка, татами, благовония. Кухня -- растительное масло для жарки, нержавеющая сталь, терпкая смородина. Хозяйская спальня -- белье, жасмин, лак. В саду -- лиственный дух, пруд с его обитателями, привкус дыма. В этом доме так тихо! Малейший шорох сразу обращает на себя внимание, как в метро визгливый голос, говорящий по мобильнику. Я слышу звуки, о которых раньше и не подозревал. Пульсация крови в жилах, скрип суставов, когда я поднимаюсь по полкам-ступенькам, вибрация от проезжающих машин. Вороны и двери на отдаленных улицах, муха, таранящая оконное стекло, выбиваемый футон.

Гудит факс. Откладываю "Большого Мольна", спускаюсь и вижу на полу сообщение.

МИЯКЭ. ДЕТЕКТИВ МОРИНО

ПОЛУЧИТ КОРРЕСПОНДЕНЦИЮ

ПО УКАЗАННОМУ НИЖЕ АДРЕСУ.

БУДЬ ОСТОРОЖЕН. НЕ ДАВАЙ АДРЕСА,

ПОКА НЕ УВЕРЕН, ЧТО ВСЕ В ПОРЯДКЕ.

НАШ РЕЙС 30 МИН. НАДЕЮСЬ,

ТЫ НАЙДЕШЬ ТОГО ЧЕЛОВЕКА.

Дальше идет номер почтового ящика в Эдогавабаси. Я переписываю его на клапан от сигаретной пачки и прячу в бумажник, а факсовое сообщение поджигаю в пепельнице с помощью зажигалки генерала Дугласа Макартура. Это чересчур драматично, но я люблю смотреть на огонь. Бросаю взгляд на фотографию сестры госпожи Сасаки. Охлажденное вино у нее в бокале наполняет воздух своим ароматом.