Чтение онлайн

Шагают по БелфастуСквозь утренний туманБританские солдаты,Неся беду в дома.Безжалостные к детямИ к горю матерейОни мужчин уводятОтцов и сыновей…

– Спасибо, мистер Хики…

Не слушая звукооператора, Хики запел припев:

Едут по городу танки,Рыщут

броневики,Видеть нас всех за решеткой –Вот что хотят враги-и-и…

– Благодарю вас, сэр.

Свет камеры стал ярче. Кто-то крикнул: «Эфир включен!» Рот посмотрел в камеру и начал:

– Добрый вечер. Я Дэвид…

Его голос заглушало пение Хики:

И судьи их продажны,И нет закона словно,Их суд нас обвиняет –Ирландия виновна-а-а!

Рот посмотрел в его сторону:

– Благодарю вас…

А над страною сноваТень Кромвеля витает.Британия – позорна.Все люди это знают…

Рот покосился на Хики, который наконец-то, похоже, закончил песню. Затем повернулся снова к камерам и произнес:

– Добрый вечер. Я Дэвид Рот. Мы ведем прямую трансляцию… Как вы сами можете видеть, из зала для пресс-конференций собора святого Патрика. Недалеко от того места, где мы находимся, неизвестное число вооруженных боевиков из рядов ИРА…

– Фениев! – поправил Хики.

– Да… фениев… Они захватили собор и удерживают четверых заложников: кардинала…

– Все это они уже знают! – выкрикнул Хики. Рот встревоженно оглянулся.

– Да… Сейчас с нами здесь присутствует мистер Джон Хики, один из этих… фениев…

– Переведи камеру на меня, Джерри, – приказал Хики. – Чуть повыше… Вот так!

Широко улыбнувшись в камеру, Хики начал говорить:

– Добрый вечер и с днем святого Патрика! Я – Джон Хики, поэт, ученый, солдат и патриот. – Он поудобнее устроился на стуле. – Я родился примерно в тысяча девятьсот пятом году в небольшом каменном коттедже неподалеку от Клонакилти в графстве Корк. Моими родителями были Томас и Мэри Хики. В шестнадцатом году, еще совсем мальчишкой, я начал служить своей стране в качестве связного в ИРА. В пасхальный понедельник того года я находился в здании главного почтамта Дублина вместе с поэтом Пэдом Пирсом, лейбористским лидером Джеймсом Коннолли и их людьми, а также со своим отцом, Томасом, святым для меня. Нас окружили со всех сторон ирландские стрелки и мушкетеры – верные лакеи британской армии. – Хики прервался на минутку, снова выпустил несколько клубов дыма и продолжал: – Пэд Пирс зачитал прокламацию со ступеней почтамта, и его слова по сей день звучат в моих ушах. – Хики откашлялся и громко и отчетливо начал цитировать:

«Ирландские мужчины и женщины, во имя Господа нашего, во имя предков наших, от которых и пошли древние традиции народа, Ирландия с нашей помощью собирает детей своих под свои знамена и будет биться за свободу и счастье…»

Хики

продолжал свой рассказ, сплетая в нем исторические факты и собственные измышления, документальные доказательства и личные пристрастия, выставляя себя как главного участника многих известных событий, произошедших за десятилетия после ирландского восстания в пасхальный понедельник 16-го года.

Большинство репортеров с открытыми ртами слушали историю Хики; другие были нетерпеливы и озадачены.

Казалось, Хики не обращал никакого внимания ни на них, ни на операторов, ни на осветителей. Время от времени он упоминал про собор, чем возбуждал интерес присутствующих, затем вновь уходил в пространные рассуждения относительно вины британского и американского правительств или правительств разделенной Ирландии, старательно избегая при этом говорить со злобой и ненавистью о народах этих стран.

Еще он рассказывал о своих страданиях, ранениях, своем замученном отце, смерти своих друзей, своей единственной потерянной любви, при этом вспоминая каждого человека по имени. Он сиял лучезарной улыбкой, когда говорил о своих революционных победах, и мрачно хмурился, когда предупреждал о тяжких последствиях раздела Ирландии. В конце концов он сам утомился от своего бесконечного рассказа и попросил стакан воды.

Рот воспользовался паузой и начал задавать вопросы:

– Не могли бы вы подробнее рассказать, как удалось захватить собор? Каковы ваши требования? Будете ли вы убивать заложников и разрушать собор, если…

Хики поднял руку вверх, призывая его замолчать.

– Я еще не закончил свое выступление, парень. Так на чем я остановился? А, да. Тысяча девятьсот пятьдесят шестой год. В этом году, помнится, ИРА, действуя с юга, развернула кампанию против британских оккупантов, захвативших шесть северных графств. Я командовал взводом в одном местечке недалеко от Дунского леса, нас осадил целый полк парашютистов британских войск, которых поддерживали эти убийцы из Королевской ольстерской полиции. – Хики продолжал в том же духе.

Лэнгли долго наблюдал за ним из угла, затем перевел взгляд на газетчиков и телевизионщиков. Они казались просто жалкими, но Лэнгли подумал, что зрители воспринимают Хики совсем иначе. Он придерживался довольно трудной манеры рассказа, где простота граничит с грубоватостью. Сидя перед камерой, он потел, курил, кривился, чесался – что-либо подобного по телевидению не передавалось уже давно.

Джон Хики, которого видели, сидя у своих телевизоров, больше пятидесяти миллионов американских семей, становился народным героем. И Лэнгли вовсе не удивился бы, если бы узнал, что уличные торговцы на Мэдисон-авеню уже вовсю продают майки с изображением Джона Хики.

Брайен Флинн стоял около алтаря, уставившись на экран поставленного на него телевизора. Морин, отец Мёрфи и Бакстер сидели на скамьях для духовенства и тоже молча смотрели телевизор. Кардинал сидел неподвижно рядом с ними, устремив взгляд на экран и молитвенно сложив вместе ладони.

Долгое время Флинн, не говоря ни слова, наблюдал за происходящим на экране, а затем, не обращаясь ни к кому, проговорил:

– Многословный старик, не так ли?

Морин перевела взгляд на него и тихо спросила: