Синий дым, Софиев Юрий Борисович

Синий дым

на обложку

Софиев Юрий Борисович

Шрифт:

«Закат над озером. Чернеют сосны…»

Закат над озером. Чернеют сосны На красном фоне неба и воды. Вся жизнь моя предстала мне, увы, Неправедной, случайной и несносной. Всё, что люблю я, — всё добыча тленья! Существованье жалкое моё В потоке том, где каждое мгновенье Проваливается в небытиё. И скованный судьбою и природой, О, как он бьётся, рвётся и дрожит Комочек праха! Как он дорожит, Быть может, выдуманною свободой.

В больнице

Как

сгусток человеческих страданий — Палата задыхается в бреду. Среди разбросанных воспоминаний К дням неоправданным опять иду. Казалось, — больше ничего не надо. Печаль и боль уже сочтённых дней. Но вопреки всему, Как беспощадно Единоборство с гибелью моей.

«Горизонт холоднее и шире…»

Горизонт холоднее и шире. Поднялась изумлённо бровь. И не раз ещё в этом мире, Милый друг, разобьёшься в кровь! Ни советом, ни мудрым словом — Ничем и никак не помочь. Это знанье о мире новом Постарайся сама превозмочь.

«Всё, как прежде — чёрная вода…»

Ирине

Всё, как прежде — чёрная вода, Через Сену каменные арки. Та же мартовская чернота, Те же звёзды в ней сияют ярко. Вот на этом самом парапете Слушали неясный шум ночной. Только мы давно уже не дети, Только мы не прежние с тобой. Милая, как грустно! Как печальна, Как прекрасна жизнь! Спешим! Спешим! Силуэты крыш и отблеск дальний — Зарево над городом большим…

«Было синее море и ветер и звезды…»

Было синее море и ветер и звезды. В очень жарком июле цветение лип. И Бискайский залив, непокорный и грозный, Пиренеи синели во влажной дали. Наше позднее счастье палатка хранила, На суровой скале, под высокой луной. Счастье? Может быть, море его поглотило, Беспощадной и гулкой ночною волной? И ещё мне запомнился столб семафора На пустынном, уже заржавевшем пути. Всё проходит. И неотвратимо и скоро Преграждающий вспыхнет огонь впереди. Сохнет липовый цвет. Осыпаются листья. Даже звёзды сгорают и гаснут в глуби. Но короткий твой путь всё ж оправдан, осмыслен, Если дал что-то людям. Был добр и любил.

«В столовой нашей жёлтые обои…»

В столовой нашей жёлтые обои — Осенний неподвижный листопад. И нашу лампу зажигать не стоит — В окне ещё не догорел закат. Дни «роковые», сны… а что осталось? — Одна непримиримая усталость… Что ж, побеседуем за чашкой чая, (Давно беседы мирны и тихи) И если ты захочешь, почитаю Усталые и грустные стихи.

«Жизнь уходит. Уходит. Уходит…»

Жизнь уходит. Уходит. Уходит. Тишина. Одиночество. Горечь. Неожиданно быстро, а вроде Было радости много и горя. И любовь, что даётся немногим, Что сильнее беды и тревоги. И судьба, что даётся не каждому. Благополучие? —

Это неважно! А, однако, что пропущено, Не замечено в жизненной гуще. Одиночество. Письменный стол. Неужели король гол?

«Как в половодье мутная вода…»

М.А. Осоргину [31]

Как в половодье мутная вода, Так сердце с расточительностью мота, Несёт и топит трудные года Весной в стремительных водоворотах. Вновь ровный след велосипедных шин Ложится на шуршащий влажный гравий, И розовеют яблони долин Нормандии — в своей весенней славе. Земля, земля! Как мы прощаем много Своей нелепой, горестной судьбе, Как блудный сын у отчего порога, Когда мы возвращаемся к тебе.

Осоргин Михаил Андреевич (1878–1942), настоящая фамилия Ильин, прозаик, публицист. В эмиграции был с 1922 г. Заведовал литературным отделом в «Днях», где печатался Юрий Софиев.

«Пухлый и рыхлый, как белая вата…»

Пухлый и рыхлый, как белая вата, Ночью выпал чистейший снег. Радости сколько весёлым ребятам, И улыбается пожилой человек. В общем, снег теперь бел, как волосы, И казалось бы — не до смеха, А хочется крикнуть полным голосом И ждать ответного эха. В густых заснеженных зарослях Возятся озорные щеглы. Жизнь, в неожиданной старости Пой, как полёт стрелы.

«О человеческой судьбе, об этой “жизненной дороге”…»

О человеческой судьбе, Об этой «жизненной дороге», Не только о самом себе, С задумчивостью и тревогой. Y всех подводит смерть итог, И это униженье неизбежно. И что ж в итоге? — Несколько небрежных И часто неудачных строк…

«Ты помнишь этот вечер в сентябре?..»

Ты помнишь этот вечер в сентябре? Мы шли вдвоём пустынными полями. И кладбище пред нами на горе В закат врезалось резкими крестами. В осенних холодеющих полях Ещё копали женщины картофель. Мы подошли к пруду, и в тополях Сквозил твой дерзкий и прекрасный профиль. Эрувиль, 1933.

«У очага, где тихо пляшет пламя…»

У очага, где тихо пляшет пламя, Беседуют и табаком дымят. Над чёрными лесами и горами Спокойные созвездия горят. И, помнишь ли, когда летели клином В Россию журавли и цвёл апрель. На той скале, что виснет над долиной. Мы слушали вечернюю свирель?

ОСЕННИЕ ТОПОЛЯ [32] (из книги «Пять сюит»)

Нина Котоман — о ней мало известно, кроме того, что в Дневнике Ю.С. назвал её среди главных своих любовей. Она там стоит на втором месте после Риммы Поярковой. Любовь эта просияла в юности.