На ярко-красном полотне закатаОгромный лебедь, чёрный и крылатый.На утрамбованной площадке дети…И мы с тобой играли в игры эти.И мы… но, Боже мой, летят столетья,Тысячелетья и милльоны лет!И вот опять усталость и рассвет,И на закате — чёрной тушью — ветви…Послушайте, ведь в тридцать с лишним летНас по-иному греет жизни свет.И ты, мой друг, к таким же дням придёшь —Печаль существования поймёшь.
«И вот ещё, ещё одна строка…»
И вот ещё, ещё одна строка,За ней идут придуманные
строчки.И три спасительные ставит точкиНеудовлетворённая рука.Уйти, забыть, рассеять колдовство,Но и немыслимо освобожденье.Так напряжённо жить, в таком смятенье,Так мучиться, не сделав ничего!1933, Париж, «Числа».
ПАМЯТЬ
1. «Нас тешит память — возвращая снова…»
Нас тешит память — возвращая снова,Далёкий друг, далёкие года.И книжки со стихами Гумилёва,Мной для тебя раскрытые тогда.И (помнишь ли?) далёкие прогулки,Наивно-деревенскую луну,Ночной экспресс, сияющий и гулкий, —Ворвавшийся в ночную тишину.Ты помнишь ли? — (банальные вопросы!)Но сердце грустно отвечает: «да»!Следя за синей струйкой папиросы,Тебя я возвращаю без труда.И в суете подчёркнуто вокзальной —(Ты тоже помнишь небольшой вокзал).Сияют мне уже звездою дальнейЛукавые и синие глаза.
2. «Чем сердце жило? Было чем согрето?..»
Чем сердце жило? Было чем согрето?— Ты спрашиваешь. После стольких лет.Простая вера мальчика кадетаДаёт исчерпывающий ответ.Я никому не отдаю отчётаВ делах моих. Лишь совесть мне судья.Мы честно бились. Ты — у пулемёта,У жарких пушек честно бился я.И вдруг встаёт за капитанской рубкойОгромный мир — труда, нужды, беды.В нас идолопоклончества следыСтирает жизнь намоченною губкой.Но были годы долгие нужны,Чтобы иным, своим увидеть зреньемЛюдское горе и людские сны,На прошлое смотреть без сожаленья.Враги — теперь товарищи и братья,И те, кто были братьями в огне,Как одинаково не близки мне!Как подозрительны рукопожатья!Но как спокойна совесть и тверда.Свят этот путь скитаний и исканий,Борьбы, сомнений, встреч и расставаний.Путь жалости, свободы и труда.
3. «Был я смелым, честным и гордым…»
Был я смелым, честным и гордым.В страшные дни и деянья рос.Не один мы разрушили город,Поезда сбрасывали под откос.Надрывались голосом хриплым.Нависали телом к штыкам.И всё-таки не прилиплаГорячая кровь к рукам.В этой жизни падшей и тленнойРазучились мы плакать навзрыд.И всё-таки — неизменно —Я сберёг и восторг, и стыд.И я не иду за веком,Возлюбившим слепоту.Вопреки всему — к человекуПуть через жалость и теплоту.1937, Париж-Шанхай, «Русские Записки»
В. М. З — У («О, сколько раз за утлою кормой…»)
О, сколько раз за утлою кормойВскипали волны, ветры рвали флаги.Звучали рельсы музыкой стальной,Звучало сердце верой и отвагой.Сквозь кровь, сквозь годы, страны и усталостьЧередовались радость и беда.Покоя сердце никогда не знало,Покоя не искало никогда.И я любил и ненавидел много.И я дышал отвагой и борьбой.Прекрасный мир ложился предо мнойНеровною
и трудною дорогой.И как нетерпеливо я искалПо-братски мне протянутую руку.Но руки те, которые я жал,Сулили только вечную разлуку.1937, Париж-Шанхай, «Русские Записки»
Синяя прорезь окна.Монастырь святого Франциска.Смотрит на нас с полотнаСредневековый епископ.А за стеною — простор,Камни и белые башни,Море и линия гор,Рокот прибоя всегдашний.Эдакую тишинуДал же Господь в утешенье!К башенному окну —С синею, свежею тенью —Чтобы следить без словПеристых облаковМедленное движенье.
24
Рагуза — так в древности называли Дубровник. Первое стихотворение «Рагузы» — «Синяя прорезь окна…» повторяется — более расширенно — в цикле «Дубровник» (книга «Парус»).
2. «От удушья крови и восстания…»
От удушья крови и восстанияУходили в синеву морей.Жили трудным хлебом подаяния,Нищенствуя у чужих дверей.Столько встреч и счастья расставания!Было в этой жизни, наконец.Столько нестерпимого сиянияЧеловеческих больших сердец.Падая от бедствий и усталости,Никогда не отрекайся тыОт последней к человеку жалостиИ от простодушной теплоты.Вопреки всему…Париж, «Круг»
Холодный ветер из БретаниНагнал сегодня столько туч,Что не прорвётся, не проглянетСквозь эту толщу тёплый луч.Сквозь сеть дождя, туман и холодСмотрю на призрачный Париж.Как я любил, когда был молод,Пейзаж неповторимых крыш.Туман, синеющий над Сеной,Шуршащий гравий под ногой.Единственный во всей вселеннойВокруг Сената сад большой.Здесь наша молодость шумелаВ жару мечтаний и надежд,В толпе таких же неумелыхСамонадеянных невежд.Она нас тешила борьбою,С благополучьем не в ладах,Нам наша молодость покояНе обещала никогда.Ты скажешь: разве не напрасныВсе пережитые года?Война безжалостно и властноИх зачеркнула навсегда.Нет! Вот опять в борьбе суровойМы можем, как бы им в ответ,Средь лютых бурь и лютых бедПерекликнуться верным словом.
25
Две строфы (вторая и третья) взяты из стихотворения «Сквозь сеть дождя, туман и холод…», посвящённого Ирине Кнорринг (книга «Парус»).
«Ушло у нас жизни не мало…»
Ушло у нас жизни не малоПо чужим дворам на постой.Может быть, время насталоСпешить на работу домой.Странники — по охоте,Странники — по неволе.В трудной учили заботеНас трудовые мозоли.С прошлым расстались навекиУ больших европейских дорог.Повесть о человеке,Что дважды родиться смог.Только мы всюду чужие,Везде и всегда в разлуке.И как ответит РоссияНа распростёртые руки?1942, Нью-Йорк, «Ковчег»
