Симуляция
Шрифт:
В двух древних партитурах, что были у нас, некоторые куски совпадали знак в знак. Запись партии вокала оказалась замысловатым фонетическим письмом. Для каждого звука обозначался тон, громкость и фонема. Берндт заставлял Линду петь так и этак, слушал, сопоставлял, строил какие-то диаграммы, писал программы для перебора вариантов. Я отдыхал. И теперь уже я начал нервничать, придумывая разные способы, которыми Герберт или Мытарь могли бы нас найти. Потом Берндт стал звать меня послушать те или иные фрагменты и оценить их с программаторской точки зрения.
Возникла и еще
* * *
– Докар!
– Что?
– Ага, попался!
Открылась тайна моего имени. Его звук встречался в партитуре. И Берндт был совершенно убежден, что алгоритм не подействует на человека с другим именем. Нужно было откликаться на это имя с младенчества, чтобы даже тело знало: "Докар - это я". Значит, я действительно нашел наследство Рамашкази. И я действительно был единственным человеком, способным его получить.
И еще это значило, что дирижировать я не мог. Дирижировать придется Берндту. Азы программаторства он знал, теперь я его срочно натаскивал нюансам. Он схватывал с удивительной скоростью, а все остальное время посвящал расшифровке и опытам с Линдой. По-моему, он вообще не спал. Глаза у него ввалились, но, полагаю, недели через две мы были бы готовы совершить попытку.
* * *
Берндт вбежал с телефоном в руках:
– Уходим. Время вышло. Нас ищут, пока в соседнем поселке.
– А... Откуда...
– Верные люди предупредили. Я готовился.
– Господи... Опять в бега!?
– Нет. Поздно. Время бегов кончилось. Найдем нору и начнем действовать.
– Как?
– Введем тебе алгоритм, как же еще!?
– Но вы не готовы!
– А мы постараемся.
– У вас ни шиша не получится!
– Если так, то тебе не повезло. Да и нам тоже.
– Мы же даже не знаем, как эта штука действует!
– Вот и узнаем.
Мы погрузились в машину, взяв только самое необходимое - лютню, деньги, кое-что из одежды и еды. Откуда взялась машина - я не знал. Берндт где-то купил или украл. Мы поехали поперек асфальта - в лес, благо, стояло лето, и проселки были сухи. Пропетляв до вечера, мы остановились на поляне, подкрепились припасами и приступили к сеансу.
Линда Лу взяла лютню, Берндт Ошима сел напротив нее, разложив перед собой распечатки и диаграммы, а я, Докар Ричард Дональд Петров, лег на спину и закрыл глаза. Открыв их, я ожидал увидеть бригаду монтажников. Ресет лучшее, на что можно рассчитывать, если в твою голову лезет чокнутый дилетант с лютней на перевес.
– Докар!
– Да.
– Открой глаза!
– Что?
– Ты меня слышишь?
– Да.
– Сожми кулак.
Я сжал.
– Открой глаза. Ты меня узнаешь?
– Чирок.
– Какое сегодня число?
– Ну, началось! Ты получше ничего придумать
– Ты в порядке?
– В полном. Вроде бы.
Берндт, конечно, чувствовал, что я нервничаю. Я был близок к шоку. То, что я чувствовал внутри себя, было настолько странным, настолько громадным, настолько чуждым и непривычным, что я запаниковал.
– Эй! Док! Что ты чувствуешь?
– Видишь ли, Берндт...
– я сел, - что-то изменилось. Я не знаю, как это назвать, но... оно меня пугает. Оно меня так пугает, что если б у меня появился на груди разъем, а в пупке винтик, я бы испугался меньше.
И, можете не верить, но при этих словах я непроизвольно ощупал свою грудь. Пупок, правда, проверять не стал - спохватился.
– Сопли отставить!
– встряхнул меня Берндт, - Какие возможности? Новые возможности появились?
– Нет.
– Откуда ты знаешь? Ты пробовал?
– Ааа... Знаю. Понимаешь, эта штуковина, она как дверь. Ее еще надо открыть.
– Ну, так открой.
– Я боюсь. Это слишком велико. Там... Там может быть... что угодно.
– Боится он! Вира-майна! Ты знаешь, сколько тебе жить осталось? Ты знаешь, блин, сколько нам всем жить осталось?
Я не понял, о чем он говорит, и машинально спросил:
– Сколько?
Берндт закатил глаза, что-то прикидывая в уме, и сказал:
– Три дня, максимум. Через три дня нас возьмут, что бы мы ни делали. Мытарь и Герберт объединились. Я не вижу, как мы могли бы ускользнуть.
Мы сидели на ковриках посреди живописной поляны. Линда спала, как младенец. Была ночь, все вокруг дышало таким покоем, что поверить в опасность было непросто. Но я не видел никаких оснований сомневаться в его расчетах. Мы были не на пикнике. И мы не были компанией школьников. Дама наша была сумасшедшей ведуньей, мой друг - живым компьютером, а у меня в сознании ворочалось нечто, страшное, как тайная комната Синей Бороды.
– Давай, Док! Запусти эту штуку! Открой дверь!
– Хорошо. Сейчас.
Я сосредоточился. Действительно, вернее всего было сказать, что это дверь, которую можно открыть. Я потянулся к ней своим существом и почувствовал реакцию. Нечто, вроде вопроса. Дверь не поддавалась.
– Берндт, она не открывается. Нужен ключ.
– Фамильный ключ?
– Ну да, - я тоже вспомнил послание пра-пра-прадеда на медной табличке, - Фамильный ключ. Только где его искать?
Я почувствовал себя страшно усталым. Опять поиск. Все сначала. Только времени уже нет.
– Не надо ничего искать. Он же в нашей старой квартире. Ты не помнишь?
– Ты о чем? Я ничего не понимаю.
– Фамильный горячий ключ. Ты сам его так называл. Это твой старый самовар. Помнишь? Ты его даже разжигал однажды, на праздник.
– Саомвар!? Ты что, опух? Погоди, Господи, ну конечно!
– у меня действительно был древний угольный самовар. И у нас в семье его действительно называли "наш фамильный горячий ключ". Почему-то это считалось смешной шуткой, - Но нас же там ждут!