Чтение онлайн

–  Ну, положим, не все. Но этого опасайся. Не бойся его, правда на нашей стороне, но… Ты говоришь, он тебя о целине расспрашивал?
– . Погодин повернулся лицом к распаханной целинной степи и широко расставил руки, словно хотел обнять эту землю.
– Вот она - целина! Бывшая целина! Она жаждет воды, жаждет семян, жаждет труда человеческого!.. Ей самой надоело быть в плену у бурь и зноя. Все живое хочет жить, а ведь земля - она живая, Айкиз. Для нее противоестественно быть бесплодной. Она должна рожать и кормить деревья, пшеницу, хлопок, цветы. Мы с ней поладим, Айкиз, мы поможем ей обрести древнюю живородящую силу. Это всем нам нужно, всей стране!

Погодин стоял на берегу арыка, прорытого человеком, на виду у степи, распаханной человеком, гордый, сильный, уверенный. Ворот белой рубахи был расстегнут, степной ветерок обвевал открытую грудь. Над необозримым земным простором раскинулась

сверкающая синева неба.

От Айкиз Юсуфий пошел домой к Аликулу и остаток дня провел там. Неизвестно, о, чем они говорили, но в статье, появившейся через несколько дней в местной газете, имя Аликула упомянуто не было: об этом, видимо, попросил сам Аликул.

Статья называлась по-фельетонному хлестко: «Горе-администратор». Изобличительный ее пафос был направлен против Айкиз, но при этом опорочивалась сама идея освоения целины. Ссылаясь на письмо Назакатхон и Молла-Сулеймана, на беседы с Кадыровым, с Айкиз, даже с Муратали, Юсуфий тщился доказать, что попытка наступления на пустыню, предпринятая по инициативе Умурзаковой, Погодина и Смирнова, оказалась слишком рискованной и, судя по всему, несостоятельной. «В свое время авторам проекта освоения целины, - писал Юсуфий, - указывали на полную его бесперспективность и экономическую нерентабельность. Возня горе-прожектеров с целиной отвлекла колхозников от их главного дела, от ухода за основными хлопковыми массивами. Смешно было бы отрицать важность такого мероприятия, как освоение новых земель. Но это мероприятие- предельно ответственное, и в данном случае вполне применима мудрая поговорка: семь раз примерь, один раз отрежь. Наши же доморощенные «новаторы», погнавшись за дешевой славой, не рассчитали сил, 'и пустыня, вместо того чтобы дать хлопок, - съела хлопок. Умурзакова и другие решили открыть, так сказать, «второй фронт» и - оголили главный, распылив рабочую силу, лишив колхозников возможности с «полной отдачей» трудиться на основных, уже освоенных, хлопковых полях. Засеяв целину, они, так сказать, «пожали бурю», погубившую хлопок на одном из участков колхоза «Кзыл Юлдуз». Основная тяжесть вины падает, конечно, на Умурзакову, которая в данной ситуации действовала нак зарвавшийся администратор и в самую тревожную для колхоза пору настояла на малоэффективном перераспределении рабочей силы».

Доставалось в статье и Алимджану, которого Юсуфий обвинял в том, что он, в силу родственных отношений, попустительствовал Умурзаковой, своей жене, и как партийный руководитель колхоза не дал отпора вмешательству председателя сельсовета во внутриколхозные дела, ее увлечению экономическими преобразованиями.

Лишь один из горячих сторонников плана освоения целины оказался «помилованным»: это был Джурабаев, на которого Юсуфий не осмелился поднять руку…

Айкиз получила газету со статьей Юсуфия только к вечеру (газеты в сельсовет доставлялись поздно). В этот день она принимала посетителей, долго беседовала с Уста Хазраткулом, раздумывая вместе с ним, как быстрее закончить строительство поселка; весь день был заполнен важными делами, заботами, встречами. Читая газету, Айкиз еще жила инерцией этого напряженного, честного трудового дня. Может, потому до ее сознания не сразу дошло то, о чем писал Юсуфий… Это казалось слишком нелепым, несправедливым, слишком не вязалось со всем тем большим, честным, светлым, чем жила сама Айкиз. Это был подлый, неожиданный удар в спину. Айкиз ощутила почти физическую боль от мысли, что есть еще вокруг нее люди, способные наносить такие удары. Ей припомнилось все, что говорил о Юсу- фии Погодин. Директор МТС оказался прав. Он больше знал жизнь и лучше, чем Айкиз, разбирался в людях. А она молода, доверчива… Но и она права, права в этой своей доверчивости: ведь доверие к людям - закон нашей жизни. Нужно только быть зорче. Нужно быть и доверчивой и зоркой.

Айкиз отложила газету и задумалась… Как отнестись к этой статье? Пока она чувствовала лишь горькую грусть, даже боль, но не негодование. Горько ошибиться в человеке. Горько сознавать, что тебя не поняли, что на пути твоем неожиданно появилась новая помеха. Но стоило ли из-за этого расстраиваться? Статья обидная, злопыхательская. Но что она может изменить в судьбе Айкиз? Ровно ничего! Айкиз как была, так и осталась убежденной в своей правоте. Она боролась за то, чтоб дехканам жилось лучше, и не -перестанет бороться. Сейчас в нее кинули грязью. Но грязь, брошенная нечестной рукой, не прилипнет к честному имени. А если и прилипнет, - что ж? Пусть Кадыров дрожит над своим авторитетом, а она не боится хулы, -

не замарали бы только ее светлых целей…

Она снова взяла в руки газету, внимательней перечитала статью. Юсуфий в каждой строчке склонял ее фамилию, но теперь Айкиз вдруг резко и ясно увидела: атака-то ведется не на нее, а на ее план, рожденный и выношенный в гуще народной. Статья ничего не меняла в судьбе самой Ай- киз, но могла повлиять на судьбу целинных земель, на судьбу колхоза, на будущее простых дехкан! Противник, обнажив меч, использовал в своих недостойных - да, недостойных!
– целях партийную трибуну, силу печатного слова. Это, наверно, только первая его атака, - и нужно отразить ее, приготовиться к тому, чтобы отразить следующую. А ока-то беспечно отмахнулась от мысли о защите! Если бы речь шла только о ней, если бы статья грозила' только ей, Айкиз, пожалуй, вправе была отмолчаться. Но статья опасна не для нее одной… Она обязана защищаться - нет, не защищаться, а всеми своими силами защищать то дело, за которое борются и Айкиз, и Погодин, и старый Халим-бобо, и молодой экскаваторщик, и Бекбута, и Керим, и Михри! Если в обкоме поверят хоть одному слову Юсуфия, тогда не только Айкиз, но и всем станет труднее!

Айкиз отшвырнула газету и, встав из-за стола, вонзив руки в карманы своей жакетки, взволнованно прошлась по комнате. Надо хорошенько продумать, как бороться, от кого защищаться. За спиной Юсуфия, конечно, стоит противник посолидней. Может быть, Султанов? Или Кадыров? Или кто-то из их покровителей? Но их позиции, казалось бы, разбиты. Почему же они не складывают оружия? Что заставляет их так яростно противиться ясным и нужным для всех планам? Неужели они не понимают, что идут против воли народа? Или именно потому, что они явно не правы, они с особой ожесточенностью нападают на правых? Не всегда угадаешь, на что они решатся, что предпримут, ослепленные неправотой и бессильной яростью! А главное, видя, чему они противятся, не всегда понимаешь, почему они это делают. Какими побуждениями они вдохновлены? Трусостью? Тупостью? Упрямством? Жаждой мелкого благополучия и покоя? Стремлением остаться у власти при полной неспособности руководить людьми, при явном нежелании заботиться о нуждах народа?..

Вот Кадыров… До сих пор не удалось Айкиз разгрызть этот орешек. А нужно, нужно понять Кадырова, чтобы определить, как же действовать по отношению к нему, - помочь или оттеснить с дороги, убеждать или драться. Что движет Кадыровым? Ненависть к Айкиз? Но сама она всегда старалась оправдать Кадырова, веря в его честность и добросовестность. Даже теперь она не хочет поверить, что он руководствуется корыстными, мелкими целями. Он, наверно, искренне предубежден против их плана. И, в сущности, его можно только пожалеть… Страшно и горько, когда руководитель думает, будто народу нужно одно, а народ для своего счастья желает совсем другого. Для руководителя, вожака народа, если только этот руководитель искренен, это подлинная трагедия…

Или дело сложней, чем она представляет, и не нужно торопиться с выводами? Одним решением бороться, защищаться делу не поможешь. Нужно во все это вникнуть поглубже. Не спеши, Айкиз… Разберись, подумай.

За окном темнело. Солнце клонилось к западу. Тень от горы Кок-Тау наплывала на склоны соседних гор, падала в долины, старалась догнать другие быстро бегущие тени, и казалось - движется вдоль гор караван легконогих великанов- верблюдов.

Айкиз зажгла свет и подошла к нарте сельсоветских земель. Через хлопковые массивы, заштрихованные зеленым карандашом, струились, как синие жилки по запястью руки, тонкие линии каналов и арыков. Горы на карте - желтые, поселки и кишлаки - скопление красных квадратов и прямоугольников. Только целинная степь лишена была красок. «Белое пятно на карте, - подумала Айкиз и провела пальцем по пунктиру, отделяющему целину от хлопковых полей.
– А на карте не должно оставаться белых пятен! Ради этого я буду защищаться.
– И повторила про себя: - Нужно только все хорошенько обдумать… - Взгляд ее упал на телефон.
– Не позвонить ли Джурабаеву? Нет, подожду до завтра. Дело терпит. Не бог весть что стряслось».

Домой Айкиз вернулась поздно. Алимджан еще не приехал из города, Умурзак-ата спал. Он дышал во сне тяжело, прерывисто. Айкиз тихо подошла к кровати. С нежностью, с тревогой всмотрелась в его лицо. Оно чуть осунулось, под глазами вспухли лиловые мешки. Старику последнее время нездоровилось, и сегодня Айкиз не пустила его в поле. Днем между делами она заглянула домой, накормила отца обедом, заставила выпить лекарство. Умурзак-ата, не любивший лечиться, на этот раз подчинился дочери; ему хотелось поскорее стать на ноги. Врача вызвать он не позволил. Рано заводить знакомства с докторами, ему ведь нет и восьмидесяти!..