Чтение онлайн

— О-ле-ся.

— Да-да, Олеся письмо прислала. Привет тебе шлет.

Емельян ничего больше не сказал. Снова закрылись веки.

Катюша влажной ваткой смочила Емельяну губы. Он их лизнул и еле произнес:

— Ашота с-с-па-сайте.

Марголин хотел что-то сказать, но, близко увидев бледное недвижимое лицо Емельяна, ни слова не произнес.

— Пусть в покое полежит, — сказал фельдшер. Майор спросил про

Ашота, которого велел спасать Усольцев.

Ответил Нечаев, не уходивший из блиндажа БМП.

Доложил замполиту про все, что случилось, как разорвалась мина и угодила прямо в то место, где схватились взводный и помкомвзвода с двумя немцами. Жив остался только Усольцев, которого Катюша и он, Нечаев, с большим трудом из-под носа у фрицев вытащили.

— А Галстяна похоронили на взводном кладбище, — сказал Нечаев и оттого, что ком подступил к горлу, умолк.

Подал голос Емельян:

— Ашот... Ползи... За горло... У, фриц...

Катюша прикоснулась губами ко лбу.

— Горит.

— Сейчас вызову полкового врача, — сказал майор и вышел из блиндажа.

Поздно вечером, когда Усольцев успокоился и жар спал, врач принял решение переправить раненого через Волгу. К берегу вышел Нечаев и, на счастье, наткнулся на лодочника, который собирался отплывать.

— Стой, браток. На левый берег плывешь?

— А что? — спросил боец, по виду пожилой.

— Раненого захвати.

— Можно, — сипло ответил лодочник. — Где он?

— Сейчас. Недалече.

— Поспешай.

Усольцева принесли на носилках. У лодки стояли двое: лодочник, с которым договорился Нечаев, и еще капитан с полевой сумкой.

— Вы тоже на левый берег? — спросил врач капитана.

— Нет, здесь остаюсь.

Нечаев повернулся лицом к капитану: очень знакомый голос.

— Чья лодка? — поинтересовался врач.

— Корреспондентская, — ответил капитан. — На ней переправляем на левый берег написанное нами, корреспондентами, здесь за сутки. Редакция ведь там.

Нечаев, укладывая Емельяна в лодке, приподнял голову.

— Никак политрук Степурин?

— Точно, я... Постой, постой, — капитан вплотную приблизился к Захару. — Узнаю. Нечаев, да?

— И фамилию мою помните. Здорово, елки-моталки. Не забыли нашу берлогу под немцами.

— Такое, брат, не забывается. Жизнью ведь вам обязан.

— Выздоровели, значит? Кажись, плечо и

ногу зацепило...

— Зажило... Усольцев, ну, который старшим на станции был, воюет?

— Вон он. Отвоевался.

Капитан шагнул в лодку и наклонился над лежащим Усольцевым.

— Здравствуй, Емельян. Что же это ты, а?

Усольцев никак не догадывался, кто это перед ним. Капитан вынул фонарик и осветил им свое лицо.

— Корреспондента Степурина помнишь? — Нечаев произнес в самое ухо Усольцева.

Емельян чуть качнул головой и закрыл глаза.

— Бедолага, — произнес Степурин и вышел из лодки.

Лодка уплыла к левому берегу...

Этого Усольцев не помнит. Кусок жизни вырван из его памяти. У танка в бездну провалился и только в полевом госпитале за Волгой выбрался из нее. Снова услышал голоса, правда, сквозь шум, стоявший в ушах, но услышал же. А главное — увидел. И поразился — никого из друзей... Куда подевались?.. И стрельбы не слышно. Как это так?.. Увидел девушку с белым колпаком на голове и, кажется, догадался, что попал в госпиталь. Попробовал приподняться, но так кольнуло в груди и в спине, что холодным потом покрылся. Страшное подумал: калека!.. Слеза покатилась по щеке. Потянул руку, чтоб стереть влагу с лица, снова боль ударила.

— Старайтесь не делать резких движений, — услышал голос сестрицы и, не поворачиваясь к ней, спросил:

— Долго мне лежать?

Сестра присела и, погладив его по руке, мягко сказала:

— Все будет хорошо.

Он, увидев ее юное лицо и ровный рядок белых зубов, впервые за все госпитальное время улыбнулся. Подумал: какая красивая и добрая... Она обязательно поможет скорее подняться...

И сейчас, под стук вагонных колес, Емельян вспомнил и ее, белозубую сестрицу, которая часто сидела у его кровати — поила, кормила и даже иной раз песенки пела...

Есть же на свете золотые люди... И Емельян стал вдруг вспоминать всех, с кем дружбу водил. Старался никого не пропустить. Начал с Истока, потом добрался до партизанщины и в Сталинград пришел... Собрать бы их всех вместе. Полк получился бы... Ну не полк, так батальон... И вот он снова один — ни друзей, ни знакомых. Как сузился мир! Был необъятный: от Волги до белорусской речки Птичь... А теперь в вагонную коробку втиснута его жизнь...