Чтение онлайн

"С голоду человек умрет, но не станет есть человеческого мяса!" Это восклицание прозвучало в нем так, будто он прокричал его всему миру. Оно поднялось от самых ног, от кончиков пальцев, пронзило своей категоричностью, оживило мышцы и суставы, скрепив их воедино как стальными струнами, убило голод и обожгло все его существо. Явер лишь тогда поверил в реальность этого нового своего ощущения, этого подъема, когда почувствовал, как сами по себе, оттаивая, осыпаются с его бороды и усов сосульки, которые до того он еле сбивал руками.

Он услышал стук

топора, вернее, почувствовал ногами эти удары, так же, как визг электропилы "Дружба", словно он и лесорубы находились на какой-то одной невидимой линии.

Упав на землю, Явер стал руками разгребать снег и, дойдя до сухих листьев, приложил ухо к земле, стараясь определить, где они находятся. Ухо уловило шум трактора и, установив направление звука, он бросился туда, утопая в снегу. Шел он долго, припадая к земле, вставая и прислушиваясь, не почувствуют ли вновь его ноги отзвук улыбнувшегося ему счастья, чтобы опять обрадовать его, окрылить навстречу этому зову жизни.

А может, нет никаких лесорубов, и то, что он слышал и ощущал, - всего лишь эхо его мечтаний? Может, это было телепатическим отражением полета его не знающих границ чаяний и стремлений? Или просто прошедшие дни ожили в памяти Явера и ничего больше?

Теперь он почувствовал, что те стальные струны, что недавно скрепили его тело, перерезаны, оборваны и нет в нем больше недавнего прилива сил. Руки и ноги его сковала тяжесть, как сковывает осла тяжелая ноша, а сам он напоминал трактор с оборванными гусеницами, бей, подгоняй, заводи - не сдвинутся ни на шаг.

Явер огляделся по сторонам и понял, что слушают его одни лишь глаза, он может смотреть, сколько захочет. Но и смотреть так, как хотелось, он не мог: глаза словно ждали чего-то, сторожили некое чудо, призывая, окликая и направляя его к Яверу. У этого "чуда" не было ни головы, ни ног, ни тела, это было нечто такое, что невозможно было представить. Черное оно или желтое - неизвестно. Ясно было лишь то, что благодаря ему, каждая из сторон жизни - легкая беспрепятственная дорога. Оно в воздухе, в воде, в земле, в человеческой душе, оно живет в тебе самом, но однажды видится, как идущее издалека.

К Яверу это "диво" приблизилось в виде черноты сгустившихся туч, опустилось на него, окутало его, сначала поиграло молнией у него перед глазами, как золотыми змейками, потом заржало, как сытый жеребец, несущийся перед волчьей стаей по крутым горным склонам и как мазутный, с сажей и копотью дым заводских труб, вдруг вырвавшись из его собственного рта, обвилось вокруг горла веревкой палача и, затягиваясь все сильнее и сильнее, перехватило ему дыхание. Явер старался сорвать его с шеи, но кольца невидимой веревки сдавливали горло еще крепче, так, что в конце концов и пальцы, и руки Явера уже невозможно было оторвать от гортани...

Теперь, когда Тигр спрыгнул вниз, постучал в "кормушку", что-то прошептал надзирателю, сунув в руку ему определенную сумму, и в камеру вошел Тапдыг, глаза Явера словно притянули к нему черную смерть того дня, которая в тех далеких морозных заснеженных

лесных просторах глумилась над ним золотыми змейками и жеребиным ржанием, как и тогда, Явер стал задыхаться.

Зверь, не глядя на Явера, однако видя его, может быть, лучше всех, спросил:

– Не узнаешь?

Отпираться было ни к чему. Явер хотел сказать "узнаю", но как ни старался, ничего не получилось.

– А ты как?
– спросил Тигр у Тапдыга.

Он тотчас отозвался:

– Узнаю. Явер это. Был Вором одно время, потом отпустили, теперь вот Прошляк. Очень хотелось мне встретиться с ним, но на свободе не пришлось. Может, Аллах для того и устроил мне эту аварию, чтобы облегчить мою ношу, чтобы муть между нами осела. Этот час мне дороже, пожалуй, двенадцати лет, что провел я за рулем. Все эти годы я зарабатывал для дома, для семьи, для кармана. А сейчас - лишь для себя одного, чтобы душу отвести, сердце успокоить. Это не денежная прибыль, это утешение. Теперь мы лицом к лицу, и пусть Аллах рассудит, кому повезет, ему или мне.

Неожиданно Тапдыг рванулся вперед, схватил Явера и швырнул его на пол. "Негодяй!" - он уже занес, было, над ним ногу, чтобы разбить ему рот, но в это время Зверь, спрыгнув сверху, прижал его к спине:

– Не торопись, милый, всему свое время! Ты просто расскажи, как все было.

Явер не мог стоять на ногах, потому что каждая новая "ксива" убивала его - он один за другим вспоминал свои "грехи", представляя себя на скамье подсудимых.

Конечно, он не старался развязать каждый узел так, как это делали до сегодняшнего дня с достоинством, вежливо, без оскорблений, с профессионализмом на допросах следователи, судьи.

К тому же, с тех скамей Явер отправлялся на "свою хату", в "свой мир", где его не искали, не гнали и не выслеживали. Но с этой скамьи есть дорога только в мир иной, и с теми, кого сажают на эту скамью, обращаются по-другому, не раздумывая, может, этот "грешник" еще не все человеческое достоинство утратил. Нет, на "сходках" об этом не думают, раз сделал отвечай. Это в другом мире верна поговорка "на "нет" - и суда нет". Здесь суд есть. Если у тебя нет ответа, то и тебя самого быть не должно. Человек - что мусор, который не просто отбрасывают лопатой, а сжигают...

Тапдыг, оправив на себе одежду, рассказал, что "через два часа после того, как убрали из камеры Явера, Гара Кяляз увел меня в следственную комнату. До того он все твердил, - сознавайся, мол, ты убил, никто другой в твоем дворе этого сделать не мог. А тут вдруг переменился. Ты, говорит, конечно, не убивал, но убийцу знаешь. Назови имя, и я тебя сейчас же отпущу. Пойми, мы и без твоей помощи возьмем их обоих и вину их докажем, но лучше, если это будет с твоих показаний. Он открыл мое дело и слово в слово прочел мне то, что я говорил Яверу. Кроме Явера, я этого больше никому не рассказывал. Думал, он настоящий Вор, потому и рассказал. Разве Воры бывают суками, сетками?!"