Сандра
Шрифт:
— Выражайтесь яснее, господин Лабаз, — сухо перебил Мильгрей. — Уж не желаете ли вы предоставить мне возможность взять реванш в очередном поединке? Увы, у меня нет желания драться вновь. Это не имеет смысла, ведь мы с вами цивилизованные люди, — сказал он с мрачной иронией, барабаня пальцами по поверхности небольшого журнального столика.
— Имя «Александра» вам ни о чем не говорит? Вы еще не забыли о своей жене? А, Мильгрей? — Герберт прищурил один глаз и стал до смешного похож на крупного дымчато-серебристого котяру, только вот Лаэрту было не до смеха.
— Что-то с Александрой? —
— Да. Она больна. Бредит. Зовет вас. Она, быть может, умирает, и вы… — Лабаз специально несколько преувеличил, чтобы как следует помучить недавнего соперника.
Тот поперхнулся. Ноги его подкосились, и он едва не упал, схватившись за стену — Герберт уже пожалел о своей горячности, он и не предполагал, что Сандра так много значит для Лаэрта Мильгрея. Но сомневаться в его искренности не приходилось. Уже спустя мгновение молодой человек, вцепившись в одежду нежданного гостя, готов был на коленях вымаливать объяснения.
— Спокойствие, юноша, только спокойствие, — поднял руку Герберт и велел следовать за собой.
Лаэрт хотел бежать без пальто — Лабазу пришлось воротить его силой и чуть ли не самолично одеть, так как он свирепо отбивался, требуя немедленно отвести его к больной девушке.
— Одеться вам все-таки стоит — не хватало еще, чтоб и вы заболели! — процедил Лабаз.
Уже на пороге их окликнула Жанни.
— Потом, сударыня, потом, — второпях отговорился Лабаз, потому что его молодой товарищ не мог связать двух слов.
53
Общая беда сплотила их. Два врага, два соперника теперь бежали друг за другом по ночному городу, спеша к несчастной девушке, нуждающейся в их поддержке. Не борясь отныне за сердце Сандры, Герберт видел ситуацию со стороны и даже, к своему собственному удивлению, проникся к Лаэрту уважением. Он-то ожидал, что его придется уговаривать подвергнуть себя риску заразиться гриппом, но молодой человек думал об этом в самую последнюю очередь или вовсе не думал…
…Перед дверью в комнату, на холодной, продуваемой ветром лестнице, тускло освещенной фонарем, Лаэрт приостановил Герберта за руку.
— Скажите, ей очень плохо? Ничего нельзя сделать? — срывающимся голосом спросил он, по-детски доверчиво заглядывая ему в глаза.
— Вы пессимист и паникер, мой друг, — ответил Герберт Лабаз. — Все обойдется. Идите же к ней скорее!
Ободренный Мильгрей опрометью бросился к двери, а пожилой господин остался в коридоре, где не преминул закурить сигару. «Как я его назвал? Другом? Не может быть, — мрачно усмехнулся он. — Поистине фантастический день! Я стал другим человеком…»
***
Лаэрт ворвался в комнату, где было душно и уже в самом воздухе витало дыхание смерти, что, казалось, с нетерпением заглядывала в окно, — и застыл, увидев у кровати сутулую фигуру женщины. Та вздрогнула и без удивления, без каких бы то ни было эмоций поглядела на вошедшего. Лаэрт узнал ее — они уже виделись сегодня утром. Подумать только: сегодня утром! Когда еще ничего не предвещало беды, и он ожидал развода, которого волею судьбы так и не произошло. Да, этот нелепый брак еще не был расторгнут!
— Так вы и есть Лаэрт? — спросила Августа, освобождая место у постели
— А вы — мать?
Обреченный взгляд был ему ответом.
Сейчас было излишне что-либо говорить, о чем-то спрашивать — тяжелый момент поглотил все мысли. Еще никогда Лаэрт так не волновался за чью-то жизнь — даже тогда, когда сам стоял на пороге смерти; никогда еще сердце так не сжималось в его груди от беспомощности и жалости. Во рту пересохло, глаза наполнились слезами, руки сковала судорожная дрожь. «Спокойно. Я действительно пессимист и паникер!» — обругал себя молодой человек, но как он мог быть спокойным, когда на этом убогом одре лежало живое существо — охваченное беспамятством и огнем, которое еще несколько дней назад было здоровым. Только подумать! Три или четыре дня назад он расставался с ней холодно, отчужденно, упрекал ее в распутстве и во лжи, а теперь, быть может, уже никогда не представится возможность попросить прощения, сказать главные слова…
Сколько раз он вбивал себе в голову, что ему безразлична эта девушка, что ему лишь из жалости хочется ей помочь? А теперь все могло быть упущено навсегда.
Сделавшиеся ватными ноги едва донесли Лаэрта до кровати и он, оттолкнув стул, рухнул прямо на пол, не отрывая взгляда от желтовато-бледного, угасшего лица. Стоя на коленях, он задумчиво смотрел на свою возлюбленную — да-да, именно возлюбленную! — и предавался раскаянию, пришедшему, увы, запоздало. Он мог пожертвовать чем угодно — собой, деньгами — всем, лишь бы помочь ей… Но ему оставалось только ободряюще стискивать липкую от пота, крошечную ладонь. Вся эта пустая комната, казалось, разрывалась от тоски, и даже грязные, облупленные стены готовы были плакать.
Каким-то неведомым осязанием Сандра вдруг почувствовала присутствие человека, которого так звала, и теперь встрепенулась, как листок на ветру, заметалась в постели; ее рука помимо воли вцепилась в его руку, стиснутые уста разжались, испустив протяжный вздох.
— Лаэрт! Не уходи, пожалуйста…
— Успокойся, милая: я здесь. Я больше никогда не уйду, слышишь? Никогда. Я всегда буду с тобой, всегда буду рядом.
Звук его голоса как будто успокоил ее. Вскоре дыхание стало более глубоким и равномерным, напряжение улеглось, тело расслабилось.
Лаэрт застыл в тягостном ожидании пробуждения, его сосредоточенный взгляд неустанно следил за малейшими изменениями в лице девушки; он боялся прикоснуться к ней, боялся — как и тогда, в номере отеля, — неосторожным движением причинить ей боль. Вспоминая свое прошлое поведение, ему было невыносимо совестно за все свои слова, перепады теплоты и отчуждения. За все то время, что они знали друг друга, Лаэрт постоянно противоречил сам себе, он боялся отступиться от своих юношеских грез и заставлял себя оттолкнуть эту «непривлекательную» особу, потому что Сандра была полной противоположностью всему тому, что он отождествлял с любовью. Тоненькая как тростинка, простодушная, скромная, иногда диковатая — она больше напоминала ему младшую сестру, и только теперь, когда он вдруг со страхом почувствовал, что может потерять ее, Лаэрт готов был до бесконечности повторять все то, что так долго подавлял в себе.