Розетта
Шрифт:
Час полета на воздушном шаре, который нанимал капитан Оушен, стоил сто гиней. (Его кучер столько не смог бы заработать и за год.) Только сливки общества имели возможность вступать в «Клуб святых небес». Некоторые джентльмены утверждали, что часа им будет вполне достаточно. Заключались пари. Погода, конечно, должна была благоприятствовать. Пари заключались и на погоду. Во время полета джентльменам удавалось ухаживать за юными леди под самым носом у их строптивых мамаш. Заключались пари на результат ухаживаний (поскольку джентльменов, которые могли позволить себе выложить сотню гиней в час, строптивые мамаши с радостью готовы были записать в свои зятья). Иногда
Женатым джентльменам приходилось быть лишь чуть более осмотрительными, но некоторые безрассудно смелые и умудренные опытом замужние женщины были не прочь и сами записаться в Клуб. Они со смехом встречали опасность, а потом пересказывали собственные приключения, неспешно обмахиваясь веером.
В заведениях Сент-Джеймсского парка приобретались корзины для пикников с устрицами, трюфелями, спаржей (и всякой мелочью на случай, если люди вдруг проголодаются после полета). К корзинам всегда прилагались две дюжины бутылок шампанского; пустые бутылки от шампанского и хрустальные бокалы выбрасывались за борт. Однажды за Портланд-плейс была на месте убита корова. Это произошло совершенно неожиданно. Оказалось, что в нее угодила полная бутылка, по ошибке выброшенная из аэростата капитана Оушена.
Капитан Гарри Фэллон имел наибольшее количество звезд. Когда он уходил в плавание, Клуб терял своего самого верного завсегдатая.
…Роза хранила свой секрет. Ее глаза сияли. Когда она ехала одна в карете, направляясь к Друри-лейн, она понимала, что улыбается сама себе, и не могла ничего с этим поделать. Любой член «Клуба святых небес», увидев ее улыбку, заключил бы, что она направляется к любовнику, и пожелал оказаться на его месте.
Она смотрела на мелькавшие в окне площади и улицы. Только начало вечереть, и лампы, освещавшие лавки, расположенные вдоль Стрэнда, сияли мягким светом. Люди гуляли, смеялись, перекликались на закате дня. Леди и джентльмены в перчатках и шляпах, босоногие уличные мальчишки, дельцы с небольшими чемоданчиками… Во все стороны пролетали кареты, едва не сталкиваясь друг с другом. Извозчики переругивались. В воздухе стоял запах жареного лука, кофе, рыбы и нечистот. Ее город.
У Фанни было уже двое детей. Роза потеряла и первого ребенка, и второго, но на этот раз опасность, казалось, волшебным образом миновала, и они с Мэтти принимали все возможные меры предосторожности. Она никого больше не поставила в известность, особенно вдовствующую виконтессу, для которой все отодвинулось на второй план, а главным стало, чтобы Роза наконец произвела на свет наследника семейства Фэллон. Вдова повсюду следовала за невесткой, особенно когда Гарри был в море, как теперь. Она приходила на ее вечеринки без приглашения, говорила без умолку, утомляя молодых друзей Розы до предела. Вдовствующая виконтесса, конечно же, присматривала за женой сына, не спуская с нее своих глаз-бусинок. Когда Роза потеряла первых двух младенцев (Мэтти говорила, что они не сформировались, что такое случается), вдовствующая виконтесса утверждала, что всему виной ее слишком непостоянный образ жизни.
На этот раз Роза не потеряет ребенка. Она была настолько уверена, что даже написала об этом в дневнике. Ее всю переполняли чувства. Теперь пустые комнаты заполнятся множеством голосов, как она всегда хотела. Она видела, как их дети бегают по комнатам большого особняка на Уимпоул-стрит. Но она знала, что не сможет больше хранить свой замечательный секрет. Сегодня вечером в театре (чудом избежав лап виконтессы)
Она вышла возле Друри-лейн и поспешила в фойе. Роза уже была готова пройти в ложу, которую Гарри снимал круглый год, и встретиться с друзьями, когда ей внезапно стало плохо. Она немного посидела на стуле возле зала. Служители предложили ей воды. «Благодарю, — ответила она, — мне уже лучше, спасибо». Она глубоко дышала. И услышала тонкий смех с другой стороны красных портьер. Где-то настраивали скрипки.
— Гарри? — послышался чистый, громкий голос, который она хорошо знала.
— Т-с-с-с-с!
— Ах ты маленькая совратительница! Я думала, что он бегает за Люсиндой!
— Гарри, как ты прекрасно знаешь по своему опыту, может бегать сразу за несколькими! — Снова смех. — Он послал мне записку с корабля, в которой признается в вечной преданности и настаивает на встрече в «аллее любовников» в Воксхолл-гарденз, если я буду проезжать мимо!
— Ты вступила в КСН?
— Что это такое?
Послышалось приглушенное шушуканье, которое завершилось пронзительным смехом.
— В гондоле!
— Дорогая моя, в этом есть что-то бодрящее…
— … только прохладно?
— …в ветре, скользящем по твоей обнаженной коже высоко в небе! — Смех повторился. — Но не говори Розе! Гарри утверждает, что она никогда не заподозрит его! Роза любит Гарри!
— Ах, любовь! Нельзя влюбляться в городского повесу. Нужно просто наслаждаться жизнью. — Голоса стали тише. — А Гарри Фэллон знает толк в том, как помочь это сделать! — Снова взрывы хохота.
— Т-с-с-с-с! — Громкий смех. Красные портьеры. Пронзительный визг расстроенной скрипки.
Роза была шокирована. Действительно, Гарри был прав, когда говорил, что она ничего не подозревает. Она оставила послание друзьям, что приболела, и покинула театр, все еще слыша этот смех.
В голубой гостиной она попыталась собрать кусочки сердца. Гарри? Его друзья? Эти противные молодые люди, которые пили с ней шампанское и смеялись, а потом спорили и соревновались, у кого счет будет больше? Смеялись над ее неведением за ее спиной? Но Гарри любит ее. Картежные игры, вечеринки, приемы… Может, она все неправильно понимала? Она ходила по комнате взад-вперед. С кем ей поговорить? Конечно же, она не могла все рассказать отцу. Она не могла написать об этом Фанни в одном из вежливых, холодных писем, которыми они теперь обменивались. Она просто видела, как благоухающий Гораций Харботтом склоняется над ее письмом, проверяя, насколько оно соответствует устоям морали.
Она больше не могла терпеть взгляды предков Гарри, взиравших на нее со стен. Роза покинула дом и ушла во тьму, не думая, куда направляется. Она шла все время по направлению к Брук-стрит, словно ее мать все еще была жива. Из окон концертного зала на Ганновер-сквер доносились звуки музыки. Она поспешила войти. Играли на клавесине. Она вспомнила мать, гостиную на Брук-стрит, то, как она училась писать, и по ее щекам ручьями покатились слезы.
Концерт еще не закончился, когда она вышла на улицу. Там ее ждала Мэтти.