Чтение онлайн

Гарольд заметил хмурость Эдгара и спросил:

— Неужели ты так мало веришь в меня?

— Мой господин, что вы такое говорите! — вздрогнул от удивления Эдгар.

— Но я же вижу, ты недоволен.

— Только не из-за неверия в ваши силы, господин. Просто я опасаюсь, потому что мы оба во власти Вильгельма, а уж я-то его знаю. Конечно, вы, как и Эльфрик, можете сказать, что я стал похож на нормандца и слишком преклоняюсь перед герцогом, но…

— Эльфрик просто дурак, — прервал его Гарольд. — В тебе мало нормандского, хотя ты и пользуешься в силу обстоятельства их языком, да и друзья среди них у тебя есть.

— Эльфрику все это не нравится. — Эдгар обрадовался возможности поделиться наболевшим. — Он считает, что я изменился, отошел от него, и вообще не хочет понять, что мои нормандские друзья… Но сейчас не время об этом.

— Эльфрик не может и взглянуть на нормандца, чтобы у него не зачесались руки

схватить свою секиру, — бросил эрл. — Оставь его, он скоро перестанет оплакивать тебя и начнет, качая своей твердолобой башкой, сокрушаться, что, мол, ему здесь, в чужой стране, нравятся люди, которых из Англии он гнал бы мечом. А что до Вильгельма, я считаю, что ты «слишком» не можешь преклоняться перед ним, но уважай и меня, и не бойся того, что я в его руках.

— Есть кое-что еще, — неуверенно начал Эдгар. — Моя сестра сказала нечто, что мне не понравилось, что-то странное насчет пророчества. Милорд, что за страшная судьба предсказана Англии?

Гарольд, удивившись, поднял брови.

— Разве ты придаешь значение таким вещам? Находись ты долгие годы рядом с Эдвардом, и глазом бы не моргнул на все эти сны и предсказания. А король без них жить не может. Последний раз, когда я его видел, ему привиделись Семеро Спящих, которые после двухсот лет сна переворачивались с левого бока на правый. — Глаза эрла смеялись. — Король растолковал мне, что это предсказывает ужасные бедствия для всего рода человеческого: землетрясения, чуму, голод, смену королевских фамилий, народ пойдет против народа, а христиане победят неверных… И это все приходится якобы на последующие семьдесят четыре года, если мне не изменяет память, по прошествии которых Спящие опять перевернутся. И уж тогда, надеюсь, может, малость передохнем и мы.

— Пророчество, о котором я слышал, более чем странное. — Эдгар был совершенно серьезен. — Сестра говорит, что о нем знают еще со времен Фортигерна, короля всех бриттов. В нем говорится о видении в озере, предсказывающем пришествие саксов в Англию и всякое такое…

— Неужели люди вновь вспомнили это древнее пророчество? Конечно, я о нем слышал, но мне казалось, что в наши дни о нем уже забыли. Это говорил некий Мерлин, церковник, но в его речах не было ничего интересного, один безумный бред. Фортигерн увидел в озере двух бьющихся драконов, красного и белого, красный победил и подтащил поверженного к кромке воды, там было еще что-то о двух чашах и о двух рулонах полотна, но не могу тебе объяснить, что они делали в пруду… Говорят, красный дракон символизировал саксов, а белый — бриттов, которые владели Англией до нас. Совершенно вылетело из головы, что там случилось еще. Кажется, все это было изложено в какой-то книге, но имеет еще меньшее значение, нежели сны Эдварда.

— Милорд, сестра рассказывала, что на юге видели незнакомца, которого одни сочли сумасшедшим, а другие — лесным духом. Он являлся к людям и повторял им это странное пророчество, добавляя, что скоро придет одетый в железные одежды народ на кораблях и отомстит за пороки. — Эдгар замолчал, пытаясь поточнее припомнить слова Эльфриды. — С ними будут два дракона, — медленно промолвил он, — два дракона…

— Неужели опять драконы? — пробормотал Гарольд. — Это будет, пожалуй, похуже проклятых предсказаний Эдварда, расползшихся по всей стране.

— И один из них, — увлекшись, продолжал Эдгар, — будет убит стрелой зависти, а другой исчезнет в тени имени. Потом появится лев правосудия, от рыка которого задрожат британские драконы… Как вы думаете, господин, что бы это значило?

— Об этом знает Бог, а не я. — Эрл встал, Эдгар увидел, что он мрачен, как туча. — Не нравится мне это пророчество, а еще меньше мне нравятся люди, которые его распространяют.

— Господин, оно что-то да означает?

— Да ничего! Но если человек развешивает уши, слушая подобный бред, то появляются сомнения и рождается тревога. Мне бы надо было быть теперь дома. — Впервые эрл явно выказал свои скрытые опасения. — Крест святой, надо же было такому случиться, чтобы мой корабль разбился у Понтье? А ты здесь рассказываешь мне сказки о человеке или духе, которого, будь я в Англии, уже давно бы схватили и ни слуху ни духу о нем не было. Причем никто не знает, какие глупости затевает наш Святоша, пока меня держат здесь, в Нормандии. Правда, Гирт и Леофин еще слишком юны, чтобы занять около него мое место; что до Тостига, то он, конечно, навредит мне, если сможет, но вот если король внезапно умрет… — Эрл замолчал. — Все эти рассуждения нас никуда не ведут, Эдгар! Слушай меня внимательно! Не упускай здесь ни одного слова из разговоров о будущем. Весь христианский мир знает, что рядом с престолом короля стою я, но открыто об этом еще ничего сказано не было, и я не желаю, чтобы мои подданные болтали почем зря, что Гарольд будет править после смерти Эдварда. Понял?

— Да, милорд, это ясно,

но я не понимаю…

— Королевский старейшина выберет королем меня, потому что я — народный герой. Иного мне и не надо, ведь если станет известно, что я открыто претендую на престол Эдварда, то любой другой претендент запротестует, а может быть, к кому-то из них присоединится и святая церковь. Поэтому приказываю, храни молчание.

Эдгар кивнул.

— Жизнью клянусь. А что же все-таки будет, если герцог не позволит вам уйти?

На лице Гарольда появилось выражение неукротимой решительности.

— Я обязательно уйду, еще не знаю как или когда, но уверен в одном — мне надо быть в Англии прежде, чем король умрет, от этого зависит все. Я не должен потерпеть неудачу. — Голос эрла звучал уверенно. — Не имеет значения, какой ценой, не имеет значения, каким образом, но я вырвусь из сетей герцога!

В Руане не один Рауль отдал свое сердце Эльфриде. У нее весьма скоро образовался собственный двор из пылких кавалеров, которые, к превеликому огорчению нормандских девушек, клялись, что только синий и золотой цвета подходят благородной девице. Эльфрида не привыкла к дворцовой жизни и поначалу боязливо посматривала на своих обожателей, застенчиво принимая их ухаживания. Кавалеры сочли ее скромность неотразимой и удвоили свои усилия. Она находила под своими дверями букеты шиповника и роз, стихи оказывались там, где их обязательно должны были увидеть. Ей, преклонив колено, преподносили безделушки.

Однажды во время обеда менестрель Тейлифер своим прекрасным голосом спел в ее честь серенаду и был щедро вознагражден подарками, которые бросали ему поклонники девицы. Но Эльфрида покраснела, сравнявшись цветом щечек со своими маленькими туфельками, и не осмелилась поднять глаз. Парочка девиц, пренебрежительно относившихся к ней, постаралась проявить дерзкую язвительность, но обнаружила, что, несмотря на всю свою кротость, саксонка, если разозлится, вполне может за себя постоять.

Прошло не так уж много времени, как Эльфрида привыкла, что ее величают Пленительной Звездой, Белой Ланью, Прекрасной Мечтой и научилась без смятения выслушивать комплименты своим прелестям, которые кавалеры с поэтическим складом ума расточали ей, невзирая на ее стыдливый румянец. Когда Болдуин де Мюле первым сложил в ее честь стихи, она, изумившись, неодобрительно воззрилась на этого джентльмена, который сообщил, что ее ноги купаются в лунном свете, а грудь белее, чем у лебедя. Но вскоре Эльфрида поняла, что ее не хотели обидеть, и приучила себя не бежать в панике от поклонников, вызывая презрительные ухмылки нормандских дам. К концу второго месяца кавалер мог утонуть в море ее глаз, или сойти с ума от запаха ее волос, или быть убитым ее невинным взглядом, не вызвав у нее ничего, кроме взрыва озорного хохота. Этот смех считали ее единственным недостатком, если у нее и были вообще какие-то недостатки, во что некоторые отказывались верить. Правда, одна привычка Эльфриды, от которой она и не пыталась избавиться, постоянно приводила поклонников в смущение: девица могла позволить себе хихикнуть, когда человек предельно серьезно открывал перед ней душу. Причем ее вину усугубляло то, что невозможно было устоять, не присоединившись к ней в этом веселье, столь заразительным оно было. Некоторые, обидевшись, удалялись — она смеялась еще сильнее шаловливым серебристым смехом, который невольно заставлял улыбнуться и обидевшегося. Ее корили, но в глазах красавицы лишь танцевали веселые огоньки. Этот смех или просто терпели, или смеялись вместе с ней, но никогда она не объясняла своему окружению, над чем смеется. Сама Эльфрида считала, что вся соль в том, что здесь, в Нормандии, дюжина кавалеров превозносит ее как несравненную красавицу, а она всегда считала себя девушкой обыкновенной, ну да пусть, они сами должны были разбираться в этом.

Эдгар, который поначалу был при сестре словно сторожевая собака, оставил это занятие к концу первого же месяца и целиком ушел в дела эрла Гарольда. Он был очень невысокого мнения о рыцарях, вавассорах и дворянчиках, толпившихся вокруг Эльфриды. Это были в большинстве своем юноши, которых Эдгар помнил еще подростками, только что вышедшими из-под материнской опеки, поэтому он как-то при случае пренебрежительно назвал их неопытными юнцами, способными лишь на шалости и глупые капризы. На это сестра, которая была намного моложе, почтительно возразила, что, может быть, ее обожатели и не настолько значительные персоны, каковыми являются благородные друзья брата, но нет ни малейшей надежды, что такие люди, как добродушный Фицосборн или Вильгельм Мале когда-либо обратят хоть малейшее внимание на столь молодую и незначительную особу, какой она является. Эдгар, прекрасно видевший, какое впечатление производит красота сестры на мужчину любого возраста, только пожелал ей побыстрее быть столь же высокого мнения о своей особе.