Чтение онлайн

Любовь к матери связывала нас с отцом, поэтому для меня стало страшным ударом, когда его как-то утром принесли с охоты. Он сломал себе шею во время прыжка с лошади — глупая смерть. Никто меня не утешал: И в девять лет я резко повзрослела. Я сама надела на похороны траурное платье, бросила на гроб горсть земли, и для меня начались годы бесшумной жизни в коридорах: я бдительно подслушивала адвокатов и родственников, строивших планы на мою жизнь; как сорока, подбирала вещи родителей и обрывочные воспоминания, а потом меня отправили подслушивать в коридоры других людей. Моя мать давно знала Томаса Мора: она познакомилась с ним в Лондоне еще до замужества. С его стороны взять

меня был каприз — правда, каприз добрый. Но он хотел, чтобы отныне я считала его своим отцом. Об этом, когда я появилась на Старой Барке, он попросил, глядя на меня добрыми глазами.

Конечно, тогда я не знала, насколько знаменит ум этого человека в Европе. Не догадывалась, что, находясь в его доме, тоже стану вращаться в интеллектуальном кругу избранных, где в каждой комнате по гению и кое с кем, если повезет, можно и перемолвиться. Или что из нас, девушек, — со временем я обзавелась новыми сестрами — будут готовить единственных в своем роде гениальных женщин христианского мира. В тот день я заметила только, что у незнакомца, которого мне предстояло называть отцом, мягкое, доброе, полное жизни и света смуглое лицо. Я сразу потянулась к нему, к его улыбке, ко всему существу. Рядом с ним каждый думал, что ему желают добра. И даже если незнакомец так и не вытеснил воспоминаний о моем настоящем отце, одного его присутствия было достаточно, чтобы сельский ребенок отчаянно силился выговорить «отец», всматриваясь в него с надеждой, по малолетству не в состоянии ее понять.

Жизнь у Моров оказалась сопряжена со множеством радостей. В девятилетием возрасте я и понятия о них не имела, а сейчас было бы странно думать о том, что моя судьба могла сложиться иначе и я не очутилась бы в сплоченной компании гениев. Но реальность моих взаимоотношений с отцом не отвечала первым надеждам. Он был добр ко мне, но сдержан и холоден. Никаких объятий, никаких ласк, никакой близости. Он держал меня на расстоянии, а собственных детей — Маргариту, Цецилию, Елизавету и Джона — обнимал и подбрасывал на коленях.

Добродушное подшучивание Мор приберегал для их мачехи Алисы. Отец взял в жены вдову на восемь лет старше его за год до моего появления в доме, прихватив в качестве приданого ее земли и стойкие благоразумные воззрения на жизнь. Иностранцы, гостившие в доме отца, решили: новая мистрис Мор жестче его первой жены, о которой все отзывались очень тепло. Если поздно ночью подняться вверх, пройтись по коридору и подслушать, о чем беседовали Эразм и Эндрю Аммоний, а они шептались по-гречески, то непременно услышишь «карга» или «гарпия с крючковатым носом». Но Мор, отнюдь не такой нежный цветок, как его ученые друзья, давал госпоже (так полусерьезно называли ее мы, дети, что шло к ней) не меньше, чем получал от нее. Он перешучивался с ней словно настоящий лондонец, с удовольствием ел простые блюда, радовался соленым словечкам, а когда его попытки заинтересовать ее латынью не увенчались успехом, ему удалось заставить ее выучиться хотя бы музыке. Новая женитьба отца как-то подходила к его грубоватости, приземленности, хотя и совпала — а может быть, и привела — с разрывом с некоторыми друзьями-гуманистами. Во многих отношениях меня, да и других приемных детей, это устраивало, так как добрее госпожи Алисы никого нельзя было и представить. Никто не сумел бы создать в доме более радушную атмосферу. Но никто и не возился со мной как с любимым ребенком. А я бы все сделала ради человека, давшего мне понять, что я особенная.

Первые годы в доме я почти ни на секунду не теряла бдительности, разве только за книгами (в Норфолке я бы никогда не начала читать). Не чувствуя родственной близости с

новым отцом, я не смогла сблизиться с мачехой, сестрами и братом. Пустота в сердце лучше мрака. По ночам я просыпалась от того, что у меня сводило скулы, но не плакала, а в отдельную комнату меня поселили, вероятно, потому, что во сне я скрежетала зубами. Открытая и вместе с тем робкая, я не знала, как быть с тем горячим, темным, слезным, бездыханным, грязным, тошнотворным, воем воющим страданием, накатывавшим на меня, когда я оставалась одна и не должна была ломать комедию.

И вот в комнату вошел учитель — высокий, с длинными темными распущенными волосами. Я, поглощенная своими страданиями, не сразу его заметила. В глазах Клемента тоже стояли слезы.

— Я знаю, каково тебе, маленькая Мег, — мягко сказал он. Джон Клемент понял все, но произнес при этом столь мало слов, что мой стыд уступил место изумлению. — Я сам мальчиком потерял отца. Я такой же сирота, как и ты.

И обнял меня. Словно заблудившийся ребенок, я зарылась, забылась в темноте его груди и рук и выплакалась. Он нашел носовой платок, вытер мне глаза и повел гулять.

— Пойдем, — легко, даже несколько озорно, заговорщически сказал он, когда мы вышли из передней двери, пока все остальные изгоняли обеденную трапезу сном. — Только тихонько, чтобы никто не проснулся.

Мне было тогда лет тринадцать-четырнадцать. Лондонская зима вступила в свои права: колючий мокрый снег бил нам в лицо. На Уолбрук (улицу уже вымостили, но наш угловой дом назвали Старой Баркой еще в те времена, когда по ней действительно текла вода и с Темзы поднимались лодки) стояла вонь — естественно, так как всего в нескольких ярдах пролегала сточная канава. Столь же естественно, нам обоим не хотелось дышать этими запахами.

— Скажи-ка… — начал Джон Клемент, сдвинув брови.

Я подумала, мой взрослый опекун хочет расспросить меня о настоящем отце, но не знает, что говорить и как меня утешить. Мне не хотелось помогать ему: слишком болезненная тема. Так что, вполне вероятно, я сама приняла решение — подобное случалось крайне редко, когда речь шла о других — и повела его подальше от ароматов Уолбрук на сладко пахнущую Баклерсбери-стрит, в тень церкви Святого Стефана, где мостовая оказалась новее и ровнее, запахи приятнее и мы были защищены от принимавшегося время от времени дождя.

На Баклерсбери располагались ряды аптекарей и травников, в окнах лавок стояли весы, а на полках — травы, пряности и домашние заготовки. Некоторые торговали прямо на улице. Всю дорогу за нами по улице шел сумасшедший нищий с выпученными глазами; он смешно взвизгивал и кричал:

— Единорог! Единорог!

Джон Клемент рассмеялся и дал нищему монету, чтобы тот отстал. Но нищий, сообщив, что его имя Дейви, придвинулся к нам вплотную и стал кричать еще громче. Джон сделал мне подарок, но не единорога, не водяную агаму, не патоку, купленную у более солидных торговцев, и не сушеного крокодила, висевшего в лавке под нарисованной арфой. У старой крестьянки, выставившей свои товары на стене подальше от торговой сутолоки, он купил маленькую, премило расписанную цветочками бутылочку.

— Здравствуйте, мистрис, — вежливо сказал он ей. — Я ищу анютины глазки.

Женщина с выцветшими глазами понимающе кивнула старой седой головой.

— Они утоляют печаль… и повышают настроение, — со знанием дела ответила она. — Их добавляют в вино. Два раза в день, утром и вечером, по шесть капель.

Джон вручил мне бутылочку, бодро проговорив — он же был взрослый — свою любимую присказку:

— В печали никогда не оборачивайся назад. Завтрашний день принесет новые радости.